Море за окном шумело тише — или звук заглушался нарастающим напряжением в кабинете. Протасов слушал и понимал, что Сомов ведёт его по заранее намеченному маршруту — от внешних проявлений доброты к скрытым мотивам, от поступков — к тому, что за ними стояло. Сомов подбирал слова заранее, а паузы выдерживал с точностью до секунды. Протасов мог бы оценить эту работу профессионально, если бы не сидел в наручниках.

Сомов потянулся к папке у края стола. Движение было неторопливым, ленивым — он знал, что спешить некуда. Из папки извлёк потёртую тетрадь в клеточку с мятой обложкой и загнувшимися углами. Между страницами торчала закладка — полоска жёлтой бумаги, вырванная из блокнота.

— Дневник Милы Рябининой, — сказал Сомов, раскрывая его на странице с закладкой.

Протасов не узнал его. Смотрел — и не мог вспомнить, где видел раньше. Или не видел вовсе. Мила никогда не писала при нём, никогда не доставала тетрадь, пока он сидел у неё на кухне. Значит, прятала.

— Обнаружен при обыске квартиры Рябининой, в ящике письменного стола, под стопкой старых квитанций, — продолжал Сомов, словно угадав его мысли. — Она была аккуратной девушкой — писала каждый день, датировала записи, даже время указывала.

Его голос звучал ровно — ни эмоций, ни осуждения. Он нашёл нужную запись и начал читать, не поднимая глаз.

— «Витя снова заходил сегодня. Принёс лекарство — от давления, которое прописал доктор Семёнов. Я сказала, что сама справлюсь, но он оставил на столе и не стал спорить. Рассказывал, как ухаживал за Олей — водил в кино, дарил цветы, даже кольцо купил. Она его мягко отшила, сказала, что не готова к серьёзным отношениям. Он не обиделся, даже улыбался, когда рассказывал».

Протасов помнил тот разговор. Сидели на кухне у Милы, пили чай с её домашним печеньем. Он действительно рассказывал про Ольгу — не потому что хотел пожаловаться, а потому что Мила умела слушать. Не давала советов, не осуждала — кивала и предлагала ещё чаю. Тогда ему казалось, что она понимает его лучше других.

— «Потом была Маша, — продолжал Сомов, переворачивая страницу. — Витя говорил, что они идеально подходят друг другу, что у них много общего. Водил её на концерты, в театр, покупал дорогие подарки. Маша рассмеялась ему в лицо, когда он сделал предложение. Сказала, что он не в её вкусе, что она предпочитает мужчин посерьёзнее. Витя молчал об этом месяц, а потом пришёл ко мне и рассказал. Плакал почти».

Сомов сделал паузу, посмотрел на Протасова поверх раскрытых страниц. Пальцы задержанного чуть дрогнули — единственная реакция на воспоминания, которые он предпочёл бы не ворошить.

— «Света вообще не заметила его попыток, — Сомов вернулся к чтению. — Он дарил ей ракушки с пляжа, говорил, что они красивые, как она сама. Приглашал на прогулки, предлагал проводить до дома. Света воспринимала это как дружескую заботу, благодарила и забывала через пять минут. Витя злился, но при ней держался, а мне жаловался, что она слепая и глупая».

Прошлое возвращалось к Протасову через записи Милы — не таким, каким он его помнил, а таким, каким оно выглядело со стороны. Попытки строить отношения, казавшиеся ему естественными и искренними, в чужом пересказе звучали навязчивыми, болезненными. Мила записывала всё подряд — и его слова, и мелочи, которые он выбалтывал ей за чаем на той самой кухне.

— «С Наташей было хуже всего, — голос Сомова стал чуть тише, но отчётливее. — Витя был уверен, что она его любит. Говорил, что она улыбается ему особенно, что задерживает взгляд, когда они встречаются в коридоре суда. Подарил ей дорогие духи, оплатил счёт в ресторане, куда она пришла с подругами. Наташа посмотрела на него как на пустое место. Даже не поблагодарила — просто взяла духи и ушла, не сказав ни слова».

Сомов закрыл дневник резким движением и положил ладонь сверху — придавил, закрыл тему.

— Пять женщин отказали, — сказал он, глядя Протасову прямо в глаза. — Пять женщин мертвы. Любопытное совпадение, не находите?

Что он мог на это сказать? Он любил их по-настоящему, хотел сделать счастливыми, а каждый отказ ранил глубже, чем можно было выразить словами, — но всё это звучало жалко и неубедительно на фоне пяти трупов и дневниковых записей, которые превращали его в карикатуру на самого себя.

Сомов достал из папки документ — лист, напечатанный на официальном бланке. Протасов видел такие бумаги множество раз — запросы между ведомствами, справки из архивов, ответы на служебные письма. Края были помяты — бумагу долго носили в кармане.

— Запрос в областной психоневрологический диспансер, — сказал Сомов, разворачивая лист. — Личное дело номер четыре тысячи двести тринадцать. Протасов Виктор Николаевич.