Иванов перелистнул ещё несколько страниц, остановился на одной из них, долго смотрел на график, потом поднял глаза на Петю. Смотрел так, как будто примерял что-то к его лицу — не оценивая, а сопоставляя с тем, что прочёл в бумагах.

— Вы знаете свой диагноз? — спросил он наконец.

Петя кивнул.

— Синдром Дауна, — произнёс он чётко, как заученный урок. — Трисомия по двадцать первой хромосоме.

Иванов покачал головой. Не торопясь, спокойно, как человек, который проверил ответ трижды, прежде чем возразить.

— Нет, — сказал он. — Не синдром Дауна.

За окном кричали вороны, где-то в коридоре хлопнула дверь, в соседнем кабинете зазвонил телефон. Кира замерла — рука, которой она поправляла волосы, остановилась на полпути и опустилась на колено. Петя смотрел на врача, пытаясь понять, что происходит. Не синдром Дауна? Но тогда что? Что это меняет?

— Что… — начала Кира, но голос сорвался. Она сглотнула и попробовала снова: — Что вы имеете в виду?

Иванов отложил папку и сложил руки перед собой.

— У вашего друга, — он кивнул в сторону Пети, — редкое генетическое заболевание. Очень редкое, особенно для нашей страны. Оно называется синдром Сотоса. Внешние проявления на ранних стадиях развития могут напоминать другие генетические нарушения — характерные черты лица, задержка речи в детстве, некоторые особенности поведения. Но природа заболевания совершенно другая. И, что важно, интеллект при этом синдроме не только сохранён — он нередко превышает средний уровень.

Он говорил размеренно, делая паузы между предложениями, давая словам улечься в восприятии посетителей. Не утешал и не извинялся — просто рассказывал, как устроено.

— Синдром Сотоса был впервые описан в шестидесятых годах, но до сих пор плохо изучен, особенно в российской провинции. В девяностые годы, когда ставили диагноз вашему другу, врачи в маленьких городках попросту не знали о существовании этого заболевания. Синдром Дауна был на слуху, его диагностировали по внешним признакам. Отсюда и ошибка.

Кира сидела неподвижно, впившись взглядом в Иванова. Петя видел, как бьётся пульс у неё на шее, как сжаты пальцы на коленях. Она знала. Или догадывалась. И молчала все эти годы.

— Прогноз при синдроме Сотоса другой, — продолжал Иванов. — Интеллектуальные нарушения при нём значительно менее выражены, чем принято считать, и со временем многие пациенты фактически выходят в норму. Более того, нередко отмечается повышенная чувствительность к деталям — визуальным, пространственным. Особое восприятие, — он посмотрел на Петю. — Вы рисуете?

Петя покачал головой. Он никогда не пробовал. В школе для детей с особенностями развития уроки рисования сводились к раскрашиванию готовых картинок — медведей, машин, домов. Никто не спрашивал, хочет ли он рисовать сам.

— Стоит попробовать, — сказал Иванов. Он достал из ящика блокнот и простой карандаш, протянул Пете. — Синдром Сотоса часто связан с уникальным восприятием пространства и цвета. Многие пациенты видят мир иначе — замечают то, что другие пропускают.

Петя взял блокнот и карандаш осторожно, как берут незнакомый предмет. Бумага была гладкой под пальцами, карандаш — тёплым от чужой руки. Он поднял глаза на Иванова.

— Я теперь другой? — спросил он, подбирая слова.

Врач покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Вы тот же. Просто теперь мы знаем, что вам нужно.

Петя посмотрел на Киру. Она сидела на стуле, слегка наклонившись вперёд, обеими руками вцепившись в сиденье, и смотрела на Петю так, будто ждала от него разрешения — дышать, двигаться, говорить.

— Ты знала? — спросил Петя.

Кира кивнула.

— Я догадывалась, — сказала она тихо. — С того дня, как мы начали жить вместе. Ты был другим. Не таким, как они тебя описывали, — она сделала паузу. — Я хотела проверить. Поехать сюда, сделать все анализы, услышать мнение специалистов. Но не хотела говорить, пока не буду уверена. Хотела, чтобы ты сам услышал. Чтобы это было твоё.

Петя подумал об этом. Четыре года вместе, четыре года её заботы, терпения — и ни одного слова о том, что она подозревает. Что всё это время, пока он привыкал к диагнозу, к своей судьбе, к своему месту в мире, Кира знала, что, возможно, всё не так.

— Хорошо, — сказал он.

Кира выдохнула — шумно, коротко, и засмеялась, прижав ладонь ко рту, нервным, влажным смехом, от которого у неё затряслись плечи. Потом протянула руку и сжала его пальцы — быстро, сильно, и не отпускала.