Внутри что-то сжалось — ниже горла, глубже мышц — там, где хранилось то, о чём он не говорил двадцать с лишним лет. Протасов знал, что написано в деле. Помнил тот давний день до мельчайших подробностей — слова врача, взгляды родителей, когда забирали его домой. Тринадцать лет — возраст, когда ещё можно списать всё на гормоны и переходный период. Когда дело можно закрыть тихо, без огласки, с пометкой «семейные обстоятельства».

— В возрасте тринадцати лет, — читал Сомов монотонно, без выражения, — совершил попытку изнасилования десятилетней девочки по имени Настя Коврова. Место происшествия — подвал дома номер семь по улице Советской. Пострадавшая госпитализирована с ушибами и психологической травмой. Дело прекращено в связи с несовершеннолетием обвиняемого и заключением психиатра о временном расстройстве психики на фоне пубертатного периода.

Сомов перевернул лист и положил текстом вниз — окончательно. Всё, что нужно, уже прозвучало.

— Диагноз: склонность к девиантному сексуальному поведению с элементами садизма, — добавил он тихо. — Рекомендовано наблюдение у психиатра до совершеннолетия. Личное дело запечатано по решению комиссии по делам несовершеннолетних.

Сомов собрал не просто факты и совпадения — он вытянул на свет целую историю, тянущуюся из детства. Психологический портрет, который всё объяснял — неудачи с женщинами, хладнокровие при убийствах и ту лёгкость, с которой Протасов входил в доверие к будущим жертвам.

Сомов развернул очередную карамельку и положил в рот. Пауза затягивалась — он готовился к следующему удару. Протасов ждал, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать.

— Мила была особенной, — сказал Сомов наконец. — Единственная, кто пожалел вас. Единственная, кто согласился встречаться. Три месяца счастья, правда? Три месяца, когда вы думали, что нашли настоящую любовь.

Протасов закрыл глаза. Вспомнил, как Мила говорила ему о своих чувствах — прямо, без уловок, но стараясь смягчить удар: «Я жалею тебя, Витя. Ты хороший человек, но я не могу тебя любить. Жалость — это не любовь». Тогда эти слова разрезали его насквозь. Сейчас они звучали приговором.

— Она сказала вам правду, — продолжал Сомов. — Что жалеет, а не любит. Что пытается помочь, но чувств нет и не будет. Вы ушли молча, а на следующий день вели себя так, будто ничего не произошло. Приходили на работу, здоровались с коллегами, расследовали дела. Идеальный актёр.

Голос Сомова стал суше, жёстче — от прежней ровности ничего не осталось.

— Но внутри всё горело. Жалость хуже отказа, правда? Отказ можно пережить, с ним можно справиться. А жалость унижает, растаптывает, превращает в ничтожество. За жалость нужно платить.

Протасов открыл глаза и посмотрел на Сомова. Следователь изучал его лицо с профессиональным интересом — без ненависти, без отвращения, с одним только желанием разобрать механизм, который делает из человека убийцу.

— А потом я пришёл к ней с вопросами, — Сомов достал из папки фотографию и положил на стол. — Показал ей ваш снимок, спросил о ваших отношениях. Мила была честной девушкой — рассказала всё как есть. О встречах, о признаниях, о том, как всё закончилось.

На фотографии Мила сидела за кухонным столом, улыбалась в камеру. Снимок был сделан во время последнего визита Сомова — Протасов различал знакомые детали: чашку, блюдце с печеньем, абажур. Через несколько часов всё это станет обстановкой, в которой она умрёт.

— Она позвонила вам сразу после моего ухода, — сказал Сомов тихо. — Предупредила, что полиция задаёт вопросы, показывает фотографии. Что рассказала правду — о ваших отношениях, о том, почему расстались. Думала, что помогает другу.

Протасов помнил тот звонок. Голос Милы — встревоженный, быстрый, сбивчивый: «Витя, тут следователь приходил, спрашивал про тебя. Я всё рассказала — про нас, про то, что мы встречались. Ничего плохого не сказала, но он записывал всё подряд. Будь осторожен».

— Она предупредила вас, — Сомов убрал фотографию в папку. — И вы убили её за то, что пожалела. Для вас жалость хуже отказа, хуже предательства, хуже всего остального. Жалость нельзя простить.

Последней картой стал документ — техническое заключение о прослушивании телефонных разговоров и установке записывающей аппаратуры. Протасов даже не стал его читать — и так понимал, что там написано.

— После смерти Милы я понял, что вы пойдёте к Кире, — сказал Сомов спокойно. — Последняя женщина рядом с Петей, идеальная кандидатура для подброшенных улик. Убьёте её, обставите дело так, что они поссорились, и Пётр Алексеев впал в ярость. И закроете дело. Сам вёл расследование — сам бы и закрыл.

Протасов слушал, как Сомов разбирает его план — точно, деталь за деталью, ни одного промаха. Действительно, всё должно было закончиться смертью Киры и арестом Пети. Простая схема, которая устроила бы всех: город получил бы виновного, Петя — наказание за то, что существует, а ему досталась бы спокойная жизнь без подозрений.