Его ладонь лежала в её ладони — пальцы переплетены, её большой палец поверх его запястья. За окном шумело море: не тихо, не торжественно, а как всегда — волна накатывала, шурша тянула гальку назад, и снова, и снова, без остановки. Где-то там, на полосе мокрого песка, лежали ракушки — белые с розовым отливом, серые, перламутровые, разбитые и целые.

Петя закрыл глаза. Он слышал, как скрипнул стул под Кирой — один раз, коротко. Как в коридоре прозвучали чьи-то шаги в обуви на мягкой подошве и стихли за поворотом. Чувствовал тупую тяжесть в боку — глубокую, как камень под водой, а поверх неё — тепло ладони, сухое и ровное. За закрытыми веками медленно растворился белый потолок, вместо него возникла полоса прибоя, холодная вода по щиколотку, запах водорослей и соли, серое небо, низкое, почти касающееся воды. Кира шла впереди, как всегда, и её следы на мокром песке держались секунду — и уходили под волну.

Прошло четыре года с тех пор, как Кира вывела Петю за руку из больницы в Сегадайске. Четыре года утреннего кофе на балконе с видом на море, ежедневных прогулок по пляжу в поисках самых красивых ракушек, медленного, упрямого возвращения к жизни после избиения Протасовым. Пете было уже двадцать два. Он по-прежнему собирал ракушки по утрам, по-прежнему называл Киру по имени, не сокращая, и по-прежнему спал в постели с левой стороны, освобождая правую для неё. Всё это время казалось одной непрерывной полосой — как морской горизонт в ясный день, когда вода и небо сходятся так плотно, что перехода не разглядеть.

— Собирайся, — сказала Кира однажды утром, стоя в дверях с двумя бумажными стаканчиками кофе в руках. — Поехали. Хочу тебе кое-что показать.

Петя в этот момент склонялся над подоконником, расставляя новые ракушки — на этот раз три конические, с острыми краями, похожими на солнце в детских рисунках. Он поднял голову, не ожидая такого поворота. Кира обычно заранее сообщала о планах, иногда за неделю до события. Особенно, если они касались поездок куда-то дальше центра Сегадайска.

— Сейчас? — переспросил он, опуская белую ракушку на её место — третья слева в верхнем ряду, между серой с тёмным крапом и жёлтой с трещиной.

— Сейчас, — подтвердила Кира. Она протянула ему стакан, на котором сбоку было написано «Мокко» печатными буквами. — Дорога займёт три часа. Вернёмся к вечеру.

— Куда? — спросил Петя, осторожно беря стакан двумя руками.

— В другой город, — Кира сделала глоток из своего и надвинула на лоб солнцезащитные очки, хотя до выхода на улицу ещё оставалось несколько минут. — Я уже позвонила в центр, сказала, что мы приедем… — она посмотрела на часы, — через три с половиной часа. Успеем.

Петя не стал больше расспрашивать. Допил кофе, поставил пустой стакан в раковину, натянул свитер, который Кира купила ему в прошлом месяце — синий, с тёмными полосками, и уже через семь минут стоял на лестничной площадке с ключами в руках, глядя вниз через перила на пролёты, уходящие в полутьму. Кира вышла последней, проверив, не забыла ли выключить свет и закрыть окна. Она двигалась слишком чётко — проверила замок дважды, подёргала ручку, провела ладонью по двери, будто прощаясь с ней перед долгой дорогой.

Машина ждала у подъезда — не их «Жигули» седьмой модели, а арендованная «Тойота», серая, с выцветшим салоном и новыми шинами. Кира открыла водительскую дверь и села за руль, не предложив Пете выбрать, на каком сиденье удобнее. Это было не похоже на неё — обычно она всегда спрашивала.

— Садись, — сказала она, вставляя ключ зажигания. — Пристегнись.

Петя сел на место пассажира. Сегадайск медленно проплывал мимо — центральный проспект, городской музей, где они побывали один раз за все четыре года, старый кинотеатр с потрескавшимся фасадом, единственный в городе супермаркет. Потом дорога сузилась, здания стали ниже, пошли окраины, усаженные плодовыми деревьями и виноградом. Последняя заправка на выезде, светофор, поворот — и вот они уже мчатся по широкой федеральной трассе, оставляя Сегадайск далеко позади.

Запах был первым, что поразило Петю. В Сегадайске всегда пахло морем — солёным, влажным, с тяжёлой нотой водорослей, гниющих у причала. Здесь же в воздухе висела выхлопная гарь вперемешку с дорожной пылью и чем-то металлическим, горьким, от чего першило в горле. Петя приоткрыл окно, но запах только усилился, стал навязчивее, плотнее.

Кира ехала молча, глядя прямо перед собой. Время от времени она бросала быстрые взгляды на Петю — короткие, скользящие, будто проверяла показания прибора. Но Петя сидел спокойно, глядя на мелькающие за стеклом пейзажи. Сначала сосновый лес, затем незнакомые поля, холмы, редкие рощи — всё это складывалось в новую картину, которой он раньше не видел.

— Хорошо? — спросила Кира после часа езды. Голос прозвучал странно — будто она говорила через сжатые зубы, хотя лицо её было расслаблено.

— Да, — ответил Петя. И, почувствовав, что она ждёт большего, добавил: — Интересно. Никогда так далеко не уезжал.