— Я поставил прослушку в квартире Киры и ждал, — Сомов развернул карамельку. — Вы пришли на следующий день. С официальным визитом, с вопросами о распорядке дня Пети. А потом… потом началось то, ради чего вы всё это затевали.
Пауза после последней карты затянулась — Сомов перекатывал конфету за щекой и молча смотрел на Протасова, не торопя ни его, ни себя.
Что-то внутри Протасова лопнуло — разом, без предупреждения. Вся эта система доказательств, все документы и записи, весь этот методичный разбор его жизни — всё навалилось одновременно. Вспомнились годы, когда он был просто Витенькой — тихим, незаметным, удобным. «Витенька, поменяй лампочку». «Витенька, посиди с мамой». «Витенька, помоги донести сумки». Всегда Витенька — никогда Виктор, никогда по имени-отчеству, никогда с уважением.
Руки в наручниках дёрнулись, металл больно врезался в запястья, но боль только подстегнула ярость, которая поднималась из самого нутра. Протасов рванулся вперёд, наручники звякнули о край стола, и из его горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то, похожее на звериный рык, нутряной, чего не бывает у людей в здравом уме.
— Они все меня унижали! — выкрикнул он, и голос треснул на последнем слоге, сорвался в тонкий, почти детский визг. Наручники звякнули о металлический край стола — раз, другой, третий. — Всю жизнь! Всю жизнь, понимаете?! Все эти… — он задохнулся, сглотнул, подбородок мелко задрожал. — Думали, я не вижу? Как переглядываются — вот так, — он дёрнул головой вбок, изобразил быстрый косой взгляд, — когда я прохожу мимо? Как прячут улыбки?
Сомов не шевельнулся. Сидел в кресле, перекатывал конфету во рту и наблюдал, как разваливается человек, которого он знал всего несколько недель. Без удивления — он к этому и подводил.
— Зина! — Протасов дёрнулся так сильно, что стул скрипнул и едва не опрокинулся. — Эта дрянь… каждый раз, когда я клал лекарства на прилавок, она вот так делала, — он скривил лицо, изобразив брезгливую гримасу, ноздри сжались, уголки губ опустились вниз. — Каждый раз! Как будто я падаль принёс. А Дима зайдёт — и сразу: «Димочка, как дела, как мама?» — голос его вдруг стал слащавым, почти женским, пародийным. — Скидочка, улыбочка, сдача копейка в копейку. Ему — человек, мне — пустое место.
Слюна у Протасова скопилась в уголках рта, волосы растрепались, лицо покрылось красными пятнами. Годы сдержанности, профессиональное спокойствие, вежливые улыбки — всё слетело с него в одно мгновение. Осталось то, что было спрятано под маской, — ржавое, уродливое, жалкое.
— Ольга! — он почти плакал теперь, голос то переходил на шёпот, то срывался на крик. — Я за ней ухаживал месяцами! Цветы носил — белые хризантемы, каждую пятницу, в одно и то же время, покупал в одном и том же ларьке у автобусной остановки. Потому что она однажды сказала — один раз, мимоходом, даже не мне, а Миле — что любит белые. Я запомнил. В кино водил, в ресторан, где скатерти крахмальные и меню на двух языках, где официанты в чёрных жилетах и бокалы протирают перед подачей. Кольцо купил — с бриллиантом, маленьким, но настоящим, в бархатной коробочке, тёмно-синей, с золотым тиснением. Три месяца откладывал… — его голос сорвался, подбородок дёрнулся. — А она: «Витя, ты хороший, но я не готова к отношениям». Не готова! Через неделю с другим уже в постели была! Я видел их у её подъезда в среду вечером — он ей волосы убирал с лица, вот так, — скованные руки поднялись и показали жест, медленный и нежный, явно заученный наизусть, проигранный в голове тысячу раз. — Она думала, я не знаю!
Сомов развернул карамельку, не отрывая взгляда от лица задержанного. Шуршание фантика на секунду перебило хриплые выкрики.
— Маша смеялась мне в лицо! — руки в наручниках рванулись так сильно, что на запястьях проступила кровь, тёмная, почти чёрная под флуоресцентным светом. — В лицо! Запрокинула голову и смеялась — вот так, — он дёрнул голову назад, открыл рот, показал зубы в пустой гримасе. — Когда я предложение сделал. Я колено преклонил, понимаете? Колено! У маяка, где все фотографируются. Коробочку достал — такую же, тёмно-синюю, с золотым тиснением. А она… она сказала: «Ты не в моём вкусе, Витенька», — его голос вдруг упал до шёпота, стал почти нежным, затихающим, бормочущим. — Витенька. А в её вкусе был кто? Дима! Этот алкаш, этот неудачник, который даже галстук завязать не умел! Его любила. Его!
Жилы на шее вздулись, глаза налились кровью, руки тряслись от ярости и бессилия. Самоконтроль, с которым он планировал и совершал убийства, испарился без следа.