Она двигалась надо мной с такой уверенностью, с такой тёплой, искренней жадностью, что я просто лежал под ней, прижав руки к её бёдрам, и восхищался. Восхищался её силой. Тем, как она умеет быть и ласковой, и дерзкой. Тем, как будто на миг забыла обо всём, что было до этой ночи — и жила только сейчас.

Её волосы падали мне на грудь, губы — целовали мой подбородок, потом шею, потом снова искали мои. А движения становились всё быстрее, всё глубже. С каждым толчком, с каждым тяжёлым дыханием я всё сильнее терял связь с реальностью. Только она, только наши тела, только звук её стона, когда я сжал её сильнее.

— Ария… — прохрипел я, ощущая, как всё внутри натягивается, как пружина. — Стой… я должен…

Но она только покачала головой и двинулась сильнее, крепче, запрокинув голову.

— Нет. Не уходи. Я хочу… тебя. Целиком. До конца.

Я стиснул зубы. В её голосе — упрямство, жар, вызов. Она почти победила меня этим шёпотом. Почти.

Но я всё ещё держался.

И в последнюю секунду, когда всё внутри сорвалось в нарастающий вихрь, я схватил её крепче, притянул к себе и осторожно, но решительно снял с себя, резко перевернув, чтобы уложить рядом.

Она застонала — не от боли, от разочарования, и попыталась было вернуть своё место, но я прервал её поцелуем, глубоким и тёплым.

— Прости… — выдохнул я, прижимаясь лбом к её виску. — Ты же сама знаешь, мне нельзя кончать в тебя. Ария, что с тобой?

Она замерла подо мной, всё ещё тяжело дыша, её грудь быстро поднималась и опускалась. Глаза были затуманены, зрачки расширены, губы полуоткрыты… И вдруг в ней что-то дрогнуло. Она моргнула, раз, другой — как будто только сейчас вернулась из сна в тело.

— Я… — прошептала она, хрипло, растерянно. — Прости. Мне показалось, будто всё это… не по-настоящему. Будто я сплю.

Я молчал, гладя её волосы, ощущая, как её ладонь слабо сжала мою.

— Я правда думала, — выдохнула она, — что это сон. Странный, яркий… слишком настоящий. Я… я не чувствовала времени. Только тебя. Только нас.

Она отвернулась, будто ей было неловко, и прошептала уже тише, почти неразборчиво:

— Это метка… Она пульсировала. Гудела под кожей, звала, требовала завершения. Это не просто желание, Ланс. Она… толкала меня. Заставляла двигаться вперёд, не останавливаться.

Я приподнялся на локте, заглядывая в её лицо.

— Ты хочешь сказать, это она… вела тебя?

Она кивнула.

— Я всё ещё чувствую её… Она будто тянется к тебе. К нам. Она растёт, Ланс. И чем ближе ты, чем сильнее это между нами, тем… сильнее и она.

Я накрыл её ладонь своей, крепко сжал.

— Тогда мы просто… не дадим ей командовать нами. — сказал я, мягко, но уверенно.

Она взглянула на меня. В глазах все ещё плавало отражение прежней страсти, но теперь в них была ясность.

— Хорошо, — прошептала она. — Это так странно.

— Я с тобой, моя рыженькая, — ответил я.

И снова поцеловал её. Без жара. Но с той самой нежностью, в которой было куда больше обещаний, чем в любом клятвенном слове.

До самого утра мы проспали без приключений — спокойно, ровно, в тишине, будто сам мир дал нам передышку.

А утром… я впервые в жизни проснулся счастливым.

Сначала — мягкий свет. Потом — тепло. И только потом, чуть повернув голову, я увидел её. Она лежала рядом, всё такая же настоящая, как ночью. Сонная, тихая, уютная. Рыжие пряди раскинулись по подушке, а губы были чуть приоткрыты, как у ребёнка, которому наконец можно не бояться сна.

Я не двигался. Просто смотрел. Смотреть на неё было удовольствием. Ощущать её в своих руках — радостью. Целовать её губы и видеть в глазах взаимность — счастьем.

Моё счастье. Моя ведьма.

Я склонился ближе, коснулся губами её лба. Она шевельнулась, сонно что-то прошептала и, даже не открывая глаз, прижалась ко мне. И в этот момент я понял, что ради этого стоило пройти через всё. Ради этого стоило злить отца, лгать Совету, держать её в доме под видом служанки.

Потому что в этом мгновении — всё было правильно. Как должно быть. Как я хотел.

Я наклонился к ней и мягко коснулся губами её лба, щеки, подбородка — тёплая, родная, моя.

— Доброе утро, ведьмочка, — прошептал я с улыбкой.

Она медленно открыла глаза, всё ещё сонные, и потянулась ко мне, словно принадлежала этому моменту целиком. Наши губы встретились — в поцелуе, который был больше, чем просто нежность. Он был благодарностью. Признанием. Прикосновением двух судеб, переплетённых навсегда.

Но стоило мне углубиться в этот тихий утренний момент, как дверь распахнулась без стука.

— Я надеюсь, вы не забыли, что нас трое? — раздался знакомый голос.

Арно.

Он стоял в дверях, в расстёгнутой рубашке, взгляд ленивый, чуть насмешливый, но в нём не было ни капли обиды.

Он посмотрел на нас, как на озорников, которых застал за чем-то сладким.

А потом без слов запер за собой дверь, сорвал с себя рубашку окончательно и шагнул к кровати.

— Вы окончательно вычеркнули меня из нашего трио? — спросил он, наклоняясь ближе.