- Полк, в котором служит капитан Бортников, был окружен превосходящими силами противника. Вчера произошло сражение... Большинство офицеров погибли или взяты в плен. О судьбе капитана ничего конкретного не известно. Могу лишь сказать, что его имя отсутствует в списке убитых…

Отец обнял меня за плечи. Я чувствовала, как комната начала кружиться. Николай... Мой Николай... Пропал без вести...

- Не будем отчаиваться, доченька, - мягко сказал отец. - Война - дело непредсказуемое. Может случиться всякое. Он обязательно найдётся.

Но сердце моё разрывалось от тревоги и страха.

- Батюшка, я хочу домой, - прошептала я, едва сдерживая наворачивающиеся слёзы. - Не могу больше оставаться здесь.

- Конечно, милая, - сразу согласился отец. - Сейчас же распоряжусь, чтобы подали карету.

Я благодарно кивнула.

- Что, Ефим Никанорович, - громко поинтересовался внезапно вынырнувший откуда-то генерал-губернатор с хрустальным кубком в руке, - неужто вы нас покидаете? Застольное веселье только начинается, Пётр Алексеевич за любимую анисовую лишь недавно как следует взялся.

Однако гости уже разгулялись не на шутку. Я, хоть и знала, что соблюдение церемоний на таких мероприятиях запрещалось, и все должны были общаться друг с другом запросто, все же не ожидала царящего вокруг панибратства. Дородные купцы сидели в обнимку с утончёнными дворянами, офицеры разного звания в избытке чувств расцеловывали неродовитых приказных людей и мастеровых умельцев. Да и отношения между дамами и кавалерами становились всё более и более свободными.

В соревновании людей и крепких напитков последние всё стремительнее приближались к победе. Засыпа́вших, неважно как: сидя или лежа, будили и заставляли выпить ещё. Тех, кто уже не откликался, начали укладывать вдоль одной из стен. В любом случае, задерживаться здесь было бы неблагоразумно.

Пожалуй, только Светлейший, даже во время кутежей успевавший заниматься серьезными вопросами, да кое-кто из иностранных послов, до этого времени беседовавших с ним, ещё сохраняли трезвость мысли.

Генерал-губернатор пригубил вино и достал из кармана серебряные часы-луковицу.

- Эвон, вишь, какую штуку мне аглицкий посланец отдарил, - показал он Рахманову предмет своей гордости по этим временам такой же дорогой и редкий, как в двадцать первом веке личный самолет или яхта олигарха. - Петр Алексеевич всё своими Карте да Прево гордится. Ну, так моя механизьма не хуже, тут и музы̀ка имеется… Только ты ему, братец, - он подмигнул, - не сказывай про сей маленький презент. Отберёт и вся недолга!

Светлейший, хохотнув, взглянул сквозь стеклянную крышку на циферблат.

- Ну а времени-то у нас хоть отбавляй, ещё ночные гуляния под фейерверки впереди. Полина-то Ефимовна и не видывала эдакого зрелища никогда.

- Прости, Александр Данилович, - ответил Рахманов, - занеможилось доченьке, да и я уж не так крепок, как по молодости. Это когда-то я кутить был горазд, от царя-батюшки нашего в потехах не отставал. Тебе ли не помнить. Но нынче уж года не те…

- Да я тебя и не неволю, - заметил Меншиков. - А коли и захотел бы, так на то указ имеется, что на ассамблеях каждый вправе «быть сколько кто похочет, и отъезжать волен, когда хочет.».

Он повернулся к стоявшему молча рядом Ратиевскому и сразу посерьёзнел.

- Мне уже доложили о происшедшем. Давайте, Пётр Фёдорович, отойдём в мой кабинет и обсудим подробности.

Мы с батюшкой откланялись и направились к выходу, но нас догнал Митя.

- Разрешите проводить вас до кареты? - попросил молодой человек.

Конечно, это было невежливо, он был ни в чём не виноват, но у меня не было сил отвечать.

- Мы благодарны, Дима, за ваше предложение, но не стоит, - ответил за меня отец. - Полина скверно себя чувствует, так что сейчас не время для светских церемоний. Возвращайтесь к столу, наслаждайтесь праздником, ведь юность - самое прекрасное время для этого. А ночные гуляния обещают быть превеселыми.

И Митя уныло побрел назад.

Наш экипаж мчался мимо зданий и оград, украшенных хвойными деревцами и веточками. Я видела многочисленные сосенки и елочки, встречались пихты, лиственницы или можжевельник. С отцом мы почти не разговаривали. Князь понимал мою боль и давал мне возможность побыть одной со своими мыслями.

Авдотья, узнав обо всём, тоже не стала меня мучить расспросами, легла в постель и только тихонько, почти незаметно вздыхала.

Долго сидела я у окна, глядя на заснеженный сад и думая о Николае. Что с ним случилось? Жив ли он? Эти вопросы крутились в моей голове бесконечно. Я знала одно: пока не узнаю правду, покоя не будет.