Через несколько дней Рахманов с раннего утра уехал по каким-то своим делам. Менялась погода: день был душным, а тёмное небо словно висело низко-низко над землёй. Дождя ещё не было, но он вот-вот должен был пролиться. Напряжение, казалось, висело в воздухе. Я ждала Николая в рахмановском доме, взяв «выходной» на пасеке по случаю грозы.

На крыльце послышались шаги, и я пошла встречать Колю. Однако это оказался батюшка. Он вернулся из поездки в крайне дурном настроении. Да что там, он был взбешён! Я сразу поняла, что что-то случилось.

- Батюшка?! - вскрикнула я, когда он повернулся ко мне с перекошенным лицом. - Господи, что?!

- Ммммммм… - то ли простонал, то ли прорычал князь. - Мещерская!.. Ууу, сссука-баба!.. Ох, и жаль, что я её в прошлый раз не пришиб!

В этот момент вошел Коля, и уже вместе мы слушали, на что способны злые языки.

Батюшка расхаживал по горнице, вколачивая каблуки в половицы, и рассказывал, что княгиня Мещерская снова распустила слухи о нас. Она утверждала, что я живу невенчанной с простым мужиком, а батюшка потворствует этому, отваживая приличных женихов. Эти сплетни дошли до самых высоких кругов, и теперь наша репутация была под угрозой. Это практически ставило крест на всех наших начинаниях и планах.

Николай, выслушав всё, возмутился. Он встал и, глядя на батюшку, сказал:

- Я капитан русской армии, и мне уже год как выписан патент на потомственное дворянство. По указу Петра Алексеевича всем обер-офицерам теперь положено дворянство. Но поскольку я почти всё время находился в военных походах, то не мог добраться до Санкт-Петербурга, чтобы получить бумагу в Коллегии иностранных дел. Я сейчас же поеду и оформлю надлежащим образом. Все сплетники подавятся этим, а к вам приползут прощения просить за наветы. Ах, какая досада, что эта ваша Мещерская не мужского роду, иначе я бы раньше к ней заехал!

Я с тревогой смотрела на отца: его лицо было практически лиловым. Он всё ещё оставался сильно взволнованным. Его лицо пошло пятнами, а глаза наполнились страхом. Рахманов попытался что-то сказать, но слова как будто застряли у него в горле. Он стал валиться на бок, и я поняла, что с ним случился удар.

Мы с Николаем бросились к нему. Но князь уже не мог двигаться.

Уложив батюшку в постель, сразу же послали за лекарем. Тот подтвердил, что мне и так было ясно. Тогда это называлось ударом. А в моей былой современности - инсультом.

Левая сторона его тела была парализована, веки подрагивали, когда я звала его, чуть не плача, но глаз он открыть не мог.

Чтобы не падать духом и не проливать бесполезных слёз, я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы поднять его на ноги. Только бы пришёл в себя.

Прошло несколько дней. Николай был рядом со мной и помогал ухаживать за батюшкой, но я видела, что его мысли уже далеко. Он знал, что должен действовать.

- Полина, - сказал он однажды вечером, когда мы сидели у постели Рахманова, - нужно поехать в Петербург и получить все необходимые бумаги. Возможно, князю станет легче, знай он, что имя твоё не полощут больше. Я не позволю этим сплетням разрушить наше счастье и всю нашу жизнь.

Я кивнула, хотя сердце моё сжималось от страха. Коля был прав, но мысль о том, что он уедет, пугала меня. Я так долго ждала его… А теперь снова разлука.

Самой мне было наплевать на козни сплетников, и на Мещерскую тоже. Хотя было большое желание сунуть её распрекрасным лицом в улей и превратить в китайского пчеловода.

На следующее утро Николай уехал, пообещав вернуться как можно скорее. А я осталась одна с батюшкой.

Я ухаживала за ним, разговаривала, хотя он не мог ответить мне. Но я верила, что он слышит меня и понимает, как сильно его люблю. Я вновь и вновь рассказывала ему о наших планах с Николаем. О том, как мы будем жить вместе, как он снова сможет ходить и радоваться жизни, заниматься внуками, которых он так долго ждал.

Дни шли, и я продолжала ждать. Ждать Николая, ждать, что батюшка поправится. Я верила, что наше счастье ещё впереди, что всё происходящее сейчас - это лишь испытание, которое мы должны пройти. И я знала, что мы справимся.

Дни текли медленно, как густой мёд. Горький мёд.

Каждое утро я начинала с пасеки. Утренний воздух был напоён ароматом цветущих лип, и пчёлы, мои маленькие труженицы, уже с рассветом начинали свою важную для нас всех работу. Добрый и живой гул наполнял всё вокруг каким-то особенным теплом.

Я обходила ульи, осторожно снимала крышки и заглядывала внутрь. Рамки, аккуратно расставленные внутри, уже наполовину были заполнены янтарным нектаром. Пчёлы гудели, словно рассказывая мне о своих успехах. Я проверяла, достаточно ли у них корма, не появились ли признаки болезни. Даже мельчайшие недочёты могли стоить мне целых семей.

Пока что всё было в порядке. Наши пчёлки работали без устали, и я чувствовала гордость за них. Да что там, и за себя тоже.

Ульи, которые я сколотила ещё прошлым летом, теперь периодически нуждались в дополнительном уходе. Некоторые из них требовали ремонта: трещины, образовавшиеся от суровой зимы, нужно было заделать, смазать расплавленным воском, смешанным с золой.