— Она попросила. Я решила, лучше войдёт со мной, чем ночью через трубу.

— У нас нет трубы в кладовую.

— С ней появится.

Я чуть не улыбнулась.

Кайр же не оценил.

— Леди Лиара, я вынужден просить вас впредь согласовывать передвижения по хозяйственным помещениям.

— С кем?

— Со мной.

— А если хозяйственное помещение само кидается в меня ложками?

— Тем более.

Он был не злой. Почти. Но напряжение в нём выдавало больше, чем слова. Кладовые его тревожили. Или то, что я там могла найти.

— Горошина сказал о ключе, — произнесла я.

Марта резко перестала переставлять корзину в руках.

Сивка втянула воздух.

Кайр Норн не изменился в лице.

Вот совсем.

Именно поэтому я поняла: он знает.

— Духи кладовых часто говорят бессмыслицу, — сказал он.

— Особенно когда пугаются?

— Особенно когда хотят внимания.

— Вы знаете, какой ключ упал в ночь пожара?

— Нет.

Слишком ровно.

— Господин Норн…

— Нет, леди Лиара.

В его голосе впервые появилась сталь.

— Нет. Вы не будете вытаскивать из каждого слуги, каждой трещины и каждого духа обрывки того, что не можете собрать в целое. Вы навредите себе. Навредите мальчику. Навредите лорду. И, возможно, окончательно разбудите то, что пока только шепчет.

Коридор стал холоднее.

Даже Марта не сказала ни слова.

Я посмотрела на управляющего и вдруг очень ясно поняла: он не просто чинит препятствия. Он боится.

Но не за себя.

— Что спит в этом доме? — спросила я.

Кайр шагнул ближе и произнёс тихо, почти беззвучно:

— Память, которую однажды уже попытались сжечь.

Он ушёл.

Не поклонился.

Просто развернулся и ушёл, оставив нас с корзиной ложек, запахом холодного камня и фразой, которая была хуже ответа.

Вечером я вернулась в свои комнаты почти без сил.

День был длинным, а Грейнхольм имел неприятную привычку вытягивать из людей больше, чем они собирались отдать. Сивка помогла мне снять платье, принесла чай и долго крутилась рядом, явно надеясь, что я не отправлю её прочь.

— Останешься, пока я не допью? — спросила я.

Она кивнула так быстро, что рыжая прядь выбилась из чепца.

— Миледи, а правда, что духи могут выбирать хозяйку?

— Кто тебе сказал?

— Пинна слышала от Брана, а Бран от конюха, а конюх от своей тётки, которая была прачкой при старой леди Майре.

— Надёжнее королевского архива.

— Вот. И тётка говорила, что если кладовой дух взял у женщины сахар, значит, он уже думает.

— О чём?

— Стоит ли её признать.

Я посмотрела на камин.

Пламя сегодня горело почти нормально. Не ярко, но без зелёной злости. На блюдце лежала крошка хлеба. Пока нетронутая.

— А если не признает?

Сивка пожала плечами.

— Тогда будет прятать соль в сапогах, пока вы не уедете.

— Сильный противник.

— Очень.

Когда Сивка ушла, я ещё долго сидела у камина.

Тави не приходил.

Рейнар тоже.

И это почему-то было правильно. После утреннего разговора я бы, наверное, бросила в мужа чем-нибудь мягким, но обидным. Подушкой, например. Или словом “милорд”, если произнести его достаточно холодно.

Я взяла деревянную лошадку со стола.

Смола на ножке застыла. Игрушка держалась крепко. Выжженные слова снизу снова потемнели, но не исчезли.

“Она не умерла в огне.”

— Тогда где? — прошептала я.

В стене щёлкнуло.

Я подняла голову.

Камин горел ровно. Окно было закрыто. Штора неподвижна.

На блюдце у очага крошка исчезла.

А рядом с ним лежал ключ.

Маленький.

Старый.

Не тот, что открывает сундуки или кладовые двери. Длинный стержень, резная головка в форме листа, потемневший металл, а в середине — крошечная изумрудная прожилка, будто в железе застыла зелёная молния.

Я не сразу взяла его.

Сердце стучало слишком громко.

Из темноты у камина послышалось еле слышное сопение.

Горошина сидел в щели между камнем и полкой для дров. Маленький, пыльный, недовольный до кончиков своей лохматой шерсти.

— Нет ключа, — сказал он.

Я посмотрела на ключ.

Потом на него.

— Конечно. Совсем нет.

— Не брала. Не давала. Сам пришёл.

— Разумеется.

Он шмыгнул носом.

— Белая леди плакала. Ключ пел. Все боялись. Горошина спрятал. Горошина хорошо хранит.

Я говорила очень тихо, чтобы не спугнуть:

— Что он открывает?

Дух кладовой сжался.

— Где стекло. Где листья мёртвые. Где сердце дерева спит.

Оранжерея.

Я почувствовала это раньше, чем успела подумать.