Стискиваю кулаки, чтобы не сорваться с места и не подойти к нему, не обнять, чтобы хоть как-то облегчить его боль.

Нельзя.

Он больше не мой.

Я тут только чтобы убедиться, что он жив, и чтобы велеть не лезть мою жизнь. И сейчас во мне говорит стыд — за то, что я его травмировала. Да и за то, что, выходит, была не очень-то хорошей женой, коей хотела себя мнить.

— Как прошёл твой день? — вдруг спрашивает Глеб так буднично, будто ничего и не произошло.

Таращусь на него удивленно.

Ведь раньше я всегда задавала подобные вопросы. «Как прошёл твой день», «что ел», «что на завтра приготовить». А он вроде никогда и не интересовался моей жизнью.

Только сейчас понимаю, что мы были как два раздельных государства. Он жил своей жизнью, я — своей. Потому что я задавала вопросы, а он не отвечал. Или отвечал нечестно. В ответ же я даже вопросов не получала. Потому что была неинтересна собственному мужу. И умудрилась этого не заметить…

Глеб неторопливо подходит ближе, а я пытаюсь справиться с чувствами, которые душат меня. Злость, обида, горечь.

И вместе с тем — беспокойство о его состоянии и вина за то, что была плохой женой.

Беру себя в руки и наконец озвучиваю то, зачем пришла:

— Это как называется? — говорю сдавленно. — Только я решила, что ты наконец-то стал нормальным человеком и перестал меня контролировать, так тут оказывается ты меня охраной с ног до головы обложил? — сдерживаюсь, чтобы не устроить скандал.

Глеб останавливается в шаге от меня, несколько долгих секунд молча смотрит. Так, будто сто лет меня не видел. Будто соскучился.

А затем сухо выдаёт:

— На то были причины.

— Плевать мне на твои причины! — всё же срываюсь на крик, возмущённая его скудным ответом. — Отменяй своих безопасников немедленно!

А он, будто назло, ещё сильнее меня бесит:

— Не могу. Не сейчас.

— Почему? — решаюсь спросить, хоть не ожидаю от него никаких откровений.

Я уже поняла, что любая правда от моего мужа — это роскошь для наших отношений.

И Глеб оправдывает мои ожидания. Молчит упрямо.

А я глотаю слёзы и понимаю, что зря пришла.

Я ничего от него не добьюсь. Только воздух зря сотрясаю.

Протяжно выдыхаю, стараюсь взять себя в руки и сухо выдавливаю:

— Рада, что ты в порядке настолько, что уже проводишь собрания, — даже не смотрю на него теперь. — Значит мне больше не о чем волноваться. Значит и приходить я больше не буду. Всего хорошего, — разворачиваюсь чтобы уйти.

Но Глеб ловит меня за запястье и поворачивает к себе:

— Я вовсе не в порядке, — горячо заверяет меня он. — Не уходи, прошу. Насчёт ребят у школы… я надеялся, что ты не узнаешь, что они от меня. Не хотел тебя беспокоить. Это временная мера, обещаю. Как только я со всем разберусь — я их отзову.

— С чем разберёшься? — хватаюсь хоть за какую-то ниточку, чтобы получить ответ.

— Об этом не могу рассказать, — отбривает меня Глеб. — Рабочие моменты. Ничего серьёзного.

— Настолько "ничего серьёзного", что твои люди вдоль всего школьного забора через каждые два метра стоят? — раздражаюсь я. — Мол, стройматериалы охраняют. Как там сказал твой безопасник выразился: вовсе не для того, чтобы ничего лишнего не вынесли, а для того, чтобы ничего не занесли? Думаешь я не понимаю, о чем речь?!

Глеб хмурится недовольно:

— Вот чёрт, какой языкастый попался…

— Да уж слава Богу! Благодаря ему я хоть о чём-то в курсе. Иначе так и жила бы в неведении, как какая-то кукла в вымышленном мире, — пытаюсь не повышать голос, но ни черта не выходит. Я злюсь дико. — Прямо шоу Трумана какое-то. Где все вокруг знают, что происходит, а я одна — ничего.

— Прости.

— Мне не нужны сейчас извинения! — взрываюсь я. — Мне нужна правда, Глеб! Хоть раз можешь быть откровенным со мной?!

Он долго смотрит мне в глаза, будто размышляет, стоит ли со мной откровенничать.

А меня обижает уже сам факт того, что он в раздумьях. Что он всерьёз сомневается, можно ли со мной делиться.

Он находит меня недостаточно надёжной и зрелой, чтобы посвящать в свои дела.

Хотя…

Казалось бы — какое мне уже до этого дело?

Пусть теперь ищет себе зрелую и надёжную.

А я готова избавить его от своего общества.

— Глеб, мне правда пора, — выдыхаю я, чувствуя, что если сейчас не уйду, то опять захочу чем-нибудь огреть этого молчаливого шпиона. — Если нам больше не о чем разговаривать, я бы предпочла пойти домой и лечь спать. За последние дни я очень устала.

Но он не отпускает мою руку, подтягивает меня к себе. И наконец говорит:

— Какие-то умники распустили слух, что я при смерти, — не торопясь произносит он, будто оценивает мою реакцию. — Из-за этого мои ребята ожидают проблем.

— А я тут при чём? — требую, чувствуя, что он в любой момент может снова замолчать.