Лишь бы сама в окно не полезла, пока я бежал.

Лишь бы плохо не стало из-за меня урода…

Стас пока так и не нашел кардиолога моей жены, чтобы уже выяснить что конкретно с ней. А я ему ведь даже имя принес.

Говорит по всем своим каналам пробил, нет таких кардиологов в Москве.

Но я ведь сам лично видел эту докторшу и имя у нее узнал.

Может соврала? Зачем бы ей?

Значит Стас плохо искал.

Вот я и поехал ему посодействовать. А когда вернулся, во двор въехал — охуел знатно. Особенно когда по машине будто очередью автоматной прошлись.

Мы аж с Колей пригнулись оба инстинктивно.

Вот уж не ожидал от своей кроткой девочки подобных перформансов.

Но если честно, даже как-то на душе легче стало.

Так лучше.

Пусть злится и швыряет в меня чем-то.

Лишь бы не держала все в себе. Лишь бы ей плохо не было.

А-то докторша ее все, что сказала, это нервы не трепать. И я даже постарался дистанцию выдержать, чтобы не нервировать лишний раз. Дать ей переварить какое я дерьмо. Обдумать все без лишних эмоций.

А потом планировал на поклон идти к своей принцессе обиженной. Вымаливать прощение хотел. Лишь бы вернулась.

Но тут Марго… сука!

Было бы время возиться с ней — придушил бы собственными руками. Но теперь мне предстоит внепланово с женой разобраться. И при этом каким-то образом успокоить. Хотя ее явно от одного моего вида теперь в дрожь бросает. Но мне нужно как минимум убедиться, как она себя чувствует. Стас рекомендовал сейчас минимально следить за ее пульсом и давлением. Пока карту не найдем и не разберемся, что с ней. Я и часы специально для этого дела ей купил. Осталось придумать как их на нее надеть. Не дастся же так просто.

Осторожно толкаю дверь в ту самую комнату, в которой вчера допустил роковую ошибку и замираю в дверях.

Варя в слезах вся. Взгляд напряженный, будто вовсе не ожидала меня увидеть. Однако очень символично сжимает в руке топор:

— Проваливай вместе со своей сукой, и больше не смейте оба появляться в моем доме! — требует она, и голосок ее звенит от напряжения.

— Я уйду, котенок, — поднимаю руки, сдаваясь жене. Даже если она меня рубить соберется — заслужил. — Только убежусь, что ты в порядке. И уйду сразу.

— Я! Не! В порядке! — рычит она сквозь слезы.

А у меня, клянусь, сердце останавливается.

От бессилия что-то изменить.

А я ведь совсем не привык чувствовать собственную беспомощность. Со мной такого не случалось. Но теперь…

Я смотрю в ее охуенно красивые глаза полные боли и умираю вместе с ней.

Блядь.

Как я мог? Зачем все испортил?

Я сейчас сам себя ненавижу сильнее, чем она меня.

Шагаю ближе, держа руки на виду, будто переговоры с напуганным котенком веду:

— Положи топор, солнышко. У тебя швы на руке разошлись, — киваю на повязку на ее запястье, всю пропитавшуюся кровью. — Надо обработать срочно. Иди ко мне.

— Больше никогда, — цедит она. — Никогда не подойду к тебе!

Блядь. Да почему же от ее слов так невыносимо делается?

— Ладно, — киваю я, шагая ближе. — Тогда руби уже.

Она отшатывается, явно не ожидая от меня такого:

— Просто уйди! — требует заметно нервничая. Ведь мы оба знаем — не ударит. — Уйди, Глеб! По-хорошему тебя прошу!

— Обработаю рану и уйду. Обещаю. Не раньше, — отрезаю я твердо.

— Кажется ты еще не понял, но теперь я устанавливаю правила относительно всего, что касается моей жизни! — повышает она голос. — И я сказала: проваливай! Сейчас же! — замахивается, явно надеясь запугать меня.

Но я уже и без того напуган не на шутку.

Я получил свое худшее наказание из всех, что когда-либо мог представить…

Потерял ее. И теперь боюсь потерять навсегда.

Поэтому пока я не повешу на нее эти гребаные часы — не уйду.

Шагаю еще ближе, окончательно сокращая дистанцию.

А Варя зажмуривается и… надо же… бьет…

Да, я до последнего был уверен, что она ни за что не ударит. Она ведь девочка моя нежная. Ну куда ей топором махать, да еще и на людей.

Но она снова удивила меня. Мягко говоря.

— Черт, — шиплю от острой боли в голове, но все же ловлю жену за талию и забираю из ее рук проклятый топор. — Давай это сюда, маленькая. Пока не поранилась.

Конечно, я видел, что она держит топор обухом ко мне, так что понимал, что она в любом случае меня не убьет, — не мог же я такой грех на ее ангельскую душу повесить.

— Пусти! Пусти! — пытается вырваться, и глазища на меня свои злющие поднимает, но они тут же испуганно округляются: — Ой… кровь… Я… я кажется… разрубила… — судя по тому, как она бледнеет на глазах, она уже готова в обморок грохнуться.

Но я быстро успокаиваю: