Мне даже дышать трудно от боли, от гнева, от обиды, от разочарования, которое разрывает грудную клетку на части.

— Малыш, я знаю, что обидел…

— И я больше не ребёнок! — перебиваю его, и голос предательски срывается, но я не сдаюсь. — Не нуждаюсь ни в чьей опеке. Особенно в твоей! Забудь обо мне! Меня больше не нужно защищать! Я сама за себя постою. И моему отцу ты больше ничего не должен.

Секунда. Другая.

Молчание.

Он стоит, как вкопанный, а глаза будто сканируют меня. Болезненно и беспокойно.

Вижу, как его губы приоткрываются, как он напрягает челюсть, будто пытается удержать что-то внутри, но в следующую секунду всё же говорит:

— Я все не так говорю, Варюш. Но дело ведь не только в твоем отце…

...

— А в чем же еще? — она с вызовом смотрит мне в глаза.

Я выдыхаю сквозь зубы. Пульс гулко бьёт по вискам, словно метроном отсчитывает секунды моего терпения. Потому что я готов прямо сейчас сорваться, закинуть ее на плечо и отнести обратно в больницу, чтобы мне наконец сказали что с ней.

— Ты ведь... — с трудом подбираю слова, чувствуя себя, как на чужой территории, — ты ведь моя семья, Варь. Позволь мне позаботиться о тебе.

Она молчит и смотрит на меня ненавидяще.

Секунду, другую.

Затем отводит взгляд, глотая слёзы так, будто это унижает её сильнее всего.

Сильной казаться хочет.

А у меня от этого грудь сжимает так, будто мне опять влепили пулю. И лучше бы это была пуля. Потому что от вида моей хрупкой жены в таком разбитом состоянии — куда хуже оказывается.

— Больше нет, — произносит тихо, и от её голоса холодом тянет по позвоночнику. — Мы больше не семья, Глеб. И единственное, что ты можешь сейчас для меня сделать — оставить наконец в покое.

Она стоит напротив, бледная такая. Но даже в этой своей болезненной слабости умудряется смотреть на меня так, будто свысока, слегка задрав курносый носик.

Стою и молчу. Впервые за долгое время не знаю, что сказать. Даже спорить с ней права не имею сейчас.

Она такая хрупкая, как ветка, на которую если надавить сильнее, то сломается к чёртовой матери. И от осознания этого во мне снова поднимается злость. На самого себя.

Как я раньше не заметил? Как можно было не увидеть, что с ней что-то не так?

Она ведь действительно изменилась. Почти прозрачная кожа, резкие скулы. Совсем перестала нормально есть. Даже этот дурацкий свитер болтается на ней, будто чужой. Похудела совсем.

И я только сейчас это все разглядел, кретин!

Я знаю ощущение, когда ломаются кости, но сейчас, когда осознаю как сильно проебал свою жену, хуже значительно.

Не понимаю только, почему болеет она, а больно мне? Я даже вздохнуть нормально не могу. Что за глупость такая? Ноет так, что хочется врезать кому-то. А лучше всего себе самому.

— Варюш, — говорю осторожно, будто передо мной хрупкая девчонка, которую я могу сломать одним неосторожным движением. — Если с тобой что-то серьёзное, я должен знать.

Она снова смотрит на меня, взгляд влажный, полный боли и тихого упрямства:

— Нет. Ничего ты не должен, Глеб, — даже имя мое произносит с такой интонацией, будто я чужой для нее.

И это бьет снова. Я вынужденно молчу. У меня не остаётся аргументов, чтобы спорить, и я просто стою и смотрю, чувствуя себя так, будто впервые в жизни не могу справиться с ситуацией.

Я не привык к такому. Мне ведь подвластно решить любой вопрос. Финансовая сделка — легко, боевая операция — раз плюнуть. Я все могу. Только вот не могу отмотать время назад, чтобы исправить то, что натворил. Чтобы жена меня простила. Чтобы не смотрела на меня вот так как сейчас потухшим взглядом.

С ней точно что-то не так. Что-то серьёзное, о чем она почему-то не сказала мне. Боялась или не хотела меня тревожить? Бред. Меня не нужно щадить. Но осознание, что она именно это и делала, ударяет ещё сильнее.

Она меня от боли берегла, выходит. А я ее не уберег…

Вспоминаю, как сегодня её тошнило, и меня начинает морозить от мысли, что я пропустил что-то важное. Что-то, чего пропускать нельзя было ни в коем случае.

Подхожу ближе, не вторгаясь в её личное пространство слишком резко. Осторожно, как никогда раньше:

— Варь, если ты не признаешься сама, то я буду вынужден вернуть тебя в больницу, для обследования.

— Не имеешь права, — шипит она, как котенок обиженный.

Сжимаю челюсть. Молчу. Понимаю. Не простит. Не подпустит. Гордость у неё — железная, отцовская. Это я всегда знал, просто сталкиваться вот так не приходилось.

Она ведь со мной всегда мягкая была. Нежная, податливая.