У меня в голове такой звон поднимается, будто кто-то там в гонг лупит. И ужасные воспоминания одно за другим начинают врываться в сознание.

Вот черт. Это не сон. Вообще все не сон!

Резко обхватываю его небритое лицо ладонями, и с ужасом изучаю последствия своей истерики:

— Живой, — выдыхаю я облегчено.

Глеб мягко усмехается:

— Да че со мной будет, солнышко? Я же говорил — царапина.

— Замолчи! — строго приказываю я. — Была бы царапина, ты бы не провалялся без сознания почти трое суток.

Порывисто выбираюсь из его рук и сажусь в кровати. Слегка вздрагиваю, ощутив утреннюю прохладу без его согревающих объятий.

— Прости, — он накидывает на мои плечи плед.

— В данной ситуации это я должна просить прощения, — цежу я, не поворачиваясь к нему. — Это же я тебя едва не убила. И готова понести за это наказание, при необходимости.

— Необходимости нет, — отвечает мягко, как всегда будто ребенка обиженного утешает. — Я ведь жив. К тому же мы оба знаем, что это была самооборона.

Меня теперь раздражает то, что он продолжает со мной сюсюкаться. Я начинаю чувствовать себя виноватой в том, что наш брак развалился. Ведь выходит это я была слепой и наивной. Будто в пузыре жила, и не догадывалась, что я в нем одна. А мой муж оказывается вовсе не идеальный солдат, а обычный человек со своими слабостями и болью.

— В таком случае, — поднимаюсь с кровати, и поворачиваюсь к Глебу, полностью избегая зрительного контакта с ним: — Рада, что ты жив. Желаю скорейшего выздоровления. А мне пора.

— Уже уходишь? — его голос звучит так странно растеряно, что я невольно все же встречаюсь с ним глазами.

Он выглядит совсем непривычно. Или это я после всех открытий теперь вижу его иначе.

Но он будто другой человек сейчас.

Явно ждет моего ответа. Не настаивает, хотя для привыкшего все контролировать солдафона это совсем необычно.

— М-мне же на работу надо, — сбивчиво отвечаю я, вдруг растеряв весь свой воинственный настрой, обнаружив, что противник кажется отказывается воевать. — Я и так почти неделю уже прогуляла, — будто оправдываюсь, все еще ожидая нападения.

— Я понял, — мирно кивает Глеб.

Гляжу на него подозрительно сощурившись.

Чего это он сговорчивый такой? Небось задумал что-то?

Или я ему топором все мозги отшибла? А может напугала так сильно, что он теперь даже не пытается спорить?

Хотя… судя по истории его травм, которую мне вывалил доктор, — чтобы напугать Глеба одного топора маловато будет.

— А врач тебя уже осматривал? — хмурюсь я.

— Варюш, — он вздыхает и садится на край кровати, — тебе не о чем волноваться, котенок.

Я бы так не сказала. Он ведет себя странно.

Да, Глеб всегда был мягок со мной. Но все всегда было по его. Последнее слово всегда оставалось за ним. И все решения он принимал сам. Мое мнение учитывалось чисто номинально.

А тут он позволяет мне уйти. Просто потому что я так хочу?

Неуверенно шагаю к двери, но прежде чем выйти оборачиваюсь:

— Я зайду вечером, — говорю, чувствуя себя ответственной за его травму.

А еще, мне почему-то становится дико стыдно, что я не замечала, что у него часто, пока он был рядом со мной, что-то болело. Так странно.

— Хорошо. Только не в больницу, — Глеб почему-то поднимается с кровати.

— В смысле? — непонимающе поворачиваюсь. — А куда?

— Я в офисе буду, — ошарашивает меня ответом. — У них там что-то стряслось, пока я спал. Сейчас подкину тебя в квартиру, и поеду разбираться.

— Даже не думай! — предупреждающе оттопыриваю указательный палец. — Ты не спал! Ты был без сознания! Вообще различаешь эти два состояния? Или тебя там уже шлюхи ждут, что так неймется в офис ехать?! — внезапно для самой себя срываюсь на неуместную ревность. — Не смей! Не терпится умереть, на здоровье. Но не из-за меня!

Глеб тем временем как ни в чем не бывало одевается в одежду, которую ему привезли из дома его ребята. Застегивает ремень и неторопливо шагает ко мне:

— Я не умру, не бойся, — мягко так, будто успокаивает опять. — И насчет шлюх, раз ты интересуешься: меня больше никто не ждет…

— Мне плевать! — цежу я, и отшатываюсь как от огня. — Я не интересуюсь! И вовсе не боюсь. Просто запрещаю подставлять меня. Сначала выздоровеешь, а потом проваливай на все четыре стороны. А пока я ответственна за твое состояние — даже не думай рисковать. Если надо с кем-то увидеться, то пусть едут в больницу! Веди свои переговоры под присмотром врачей. Пока они не позволят выписаться, — отрезаю я и пыхчу от злости.

Глеб смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но не решается.

Зуб даю — на место меня поставить хочет! Сказать, что не мне решать подобные вопросы, и он сам разберется.

Но вместо всего этого он вдруг говорит: