— Глупости какие, Варенька. Ты лучшая. Я ведь сам не хотел, чтобы ты знала… — он еще меня успокаивает.

— Очень болит? — пытаюсь снова взглянуть на его шов, теперь места себе не находя от беспокойства.

— Ничего не болит, родная, — Глеб прижимает меня к себе, пресекая мою суетливую возню. — Успокойся. Все правда в порядке. Стасик быстро раздобыл мне какого-то спеца в Германии. Они вырезали эту дрянь. И вот, я теперь как новенький.

Смотрю на него сквозь слезы.

Мой страшный сон. Сколько раз за последний месяц я считала, что потеряла его. Я со счету сбилась.

А уж сколько раз мне снились кошмары о том, как с Глебом что-то случается. Сколько раз я просыпалась в холодном поту и убеждала себя, что это всего лишь сны, не имеющие ничего общего с реальностью. Успокаивала себя, что Глеб в порядке, развлекается теперь на свободе от нежеланного брака, и не вспоминает обо мне.

А он все это время лежал в больнице…

На операции.

И даже не подумал сообщить мне…

— Почему ты мне ничего не сказал? — меня накрывает каким-то болезненным отчаянием. — Я ведь могла быть рядом! Я бы поддержала ни смотря ни на что!

— Я знаю, милая, — он как всегда раздражающе ласков. — Я потому и не сказал. Не хотел, чтобы ты меня из жалости прощала.

— Так я и не прощаю! — бунтую я. — Но это же совсем другое. Человечное. Я бы поддержала, даже продолжая злиться!

— Это пока я жив, — весьма емко прерывает он мое возмущение. Делает многозначительную паузу, но все же продолжает: — А если бы операция пошла не по плану, то ты была бы вынуждена меня простить из жалости.

— Не смей такое говорить! — рычу я, невольно всхлипывая. — Я должна была быть рядом!

— Нет. Не должна. Ты и без того из-за меня уже натерпелась. А я до операции сильно не в себе был, поэтому ты бы только еще сильнее расстроилась, — отмахивается будто.

— Что было? — с замиранием сердца спрашиваю я.

Глеб опять хмурится. Он явно не собирался так сильно откровенничать. Но теперь очевидно понимает, что вариантов нет.

Вздыхает и наконец говорит:

— Нес всякую чушь, вроде той, где согласился дать тебе развод, — он невесело усмехается.

Ударяю его в плечо ладонью, на мгновение посчитав это дурацкой шуткой. Но затем до меня вдруг доходит:

— Подожди. Так вот почему ты так резко передумал… — я задыхаюсь от слез, — ты дал мне согласие на развод, когда узнал, что болен?!

— Разве я мог держать тебя после таких новостей? — хмурится он.

— А обо мне ты подумал? — вою я.

— Я только о тебе и думал все это время, радость моя, — этот подлец улыбается так мягко сейчас и ласково стирает с моей щеки слезы. — Стас сказал, что я заебал его вечно переспрашивать про тебя. А я не помнил, что повторяюсь и спрашивал снова и снова. Снова и снова. У него и у персонала больницы. Даже в бреду. И после операции, пока отходил от наркоза. Варь, я постоянно только о тебе думал. И ты еще сомневаешься, могу ли я жить ради тебя? — припоминает он мой вопрос. — Я только на той мысли и вывез. Так сильно к тебе хотел, что силком себя с того света вытащил. Лишь бы еще хоть раз тебя увидеть…

Я смотрю на него не веря своим ушам. В глазах слезы застыли.

Хотел ко мне…. Выжил ради меня...

Может и правда. Страшно представить, что бы со мной было, если бы он не справился.

Я бы никогда не простила себе то, что умудрилась не заметить, что мой муж так сильно болен. Но он ведь и виду никогда не подавал. Потому что привык все скрывать от меня.

Зато теперь, пожалуй впервые в жизни, он открылся мне. Поразительно.

Так вот почему он кажется мне совсем другим человеком… Он ведь буквально родился заново.

— Ты идиот, — всхлипываю, утыкаясь лбом в его широкое плечо, в ужасе от одной только мысли, что он пережил за эти недели. — А если бы тебя не стало… Как бы я жила после этого? Об этом ты подумал? — меня распирает от мыслей и чувств.

— Думал, малыш, — Глеб укрывает меня своими объятиями, бережно поглаживая меня по волосам. — Об этом я тоже думал. Я знал, что даже если ты меня сейчас всей душой ненавидишь, все равно расстроишься, если меня не станет.

— Не правда! — рычу я сквозь слезы. — Я бы не расстроилась… да я бы в жизни тебе такого не простила!

— Именно поэтому запретил себе умирать, — усмехается болезненно. — Я должен был вернуться и вернуть свою жену любимую.

Я вою навзрыд, неосознанно стискивая в пальцах его рубашку, будто боюсь, что он все еще может исчезнуть.

У меня будто душа наизнанку выворачивается от мысли, что его может больше не быть в этом мире. Страшно до ужаса.