Дома тепло и тихо. Пахнет чем-то домашним. Той особой смесью запахов, которая бывает, только когда кто-то готовил с настроением, а не по необходимости. Я вешаю пальто, переобуваюсь, а Рома уже на кухне.

Мы садимся ужинать.

Я кручу ложку в руках и думаю, как начать. Со школой всё непросто, мы оба это знаем. Рома был против с самого начала, когда Миша только позвонил и предложил заменить заболевшего учителя.

Тогда между нами случился один из тех разговоров на повышенных тонах, после которых долго не знаешь, куда девать руки и взгляд. Он говорил про нестабильность, про копейки, про то, что мне вообще не нужно работать.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается от усталости, обиды. Оттого, что снова нужно объяснять, доказывать, отвоёвывать право на собственное решение.

Я всё равно пошла. Он так и не принял этого.

И вот сейчас.

— Я сегодня была в школе, — говорю я. Голос ровный, но внутри, та самая привычная настороженность. Жду. Почти не дышу. — Меня вызывали к директору.

Рома поднимает взгляд. Слушает.

— Мне предложили постоянное место. Учитель ИЗО, полная ставка.

Тишина.

Я смотрю на него и почти физически чувствую, как напрягаюсь. Плечи, шея, вдоль позвоночника мышцы каменеют в ожидании. Старый рефлекс. Старая боль.

Но он улыбается.

По-настоящему, тепло, без оговорок, без той паузы, за которой прячется «но». Улыбается так, что у меня на секунду перехватывает дыхание. От удивления и шока, что короткой вспышкой взял надо мной вверх.

— Тая. Это здорово. Правда.

Я смотрю на него. Ищу в его реакции фальшь, второе дно, ту едва заметную складку между бровей, которая раньше выдавала всё. Но не нахожу.

Он накрывает мою руку своей. Прямо на столе, поверх ложки, которую я так и не выпустила. Смотрит мне в глаза спокойно. Без тени предстоящего давления.

— Тая, я понимаю, что тебе нужно своё собственное дело. И с детьми ты всегда любила заниматься...

Он замолкает.

И мы оба чувствуем эту паузу. Как она повисает между нами, тёплая и одновременно неловкая. В ней умещается всё то, что не сказано: и те споры, и моё упрямство, и его упрямство, и то, сколько раз я уходила в другую комнату, чтобы не расплакаться от бессилия. Он это знает. Я знаю, что он знает.

От него исходят тяжелый, почти осязаемые волны. Вина. Настоящая, не показная. Та, которую не объяснишь словами и не закроешь красивым жестом.

Я не тороплю его. Просто сижу и чувствую его ладонь на своей руке.

Потом он убирает руку. Берёт вилку. И я понимаю, что к этому разговору мы еще вернемся. Продолжим, но не сейчас.

— Тебя уволили, — говорю я тихо, переводя разговор туда, где тоже непросто, но по-другому. — Сегодня.

Он не удивляется, что я догадалась.

— Да.

— Без разбирательства?

— Без. Подписал всё быстро. Даже подозрительно быстро.

Я смотрю на его лицо. Читаю его так, как умею после стольких лет. Там, под спокойствием, что-то держится на усилии. Что-то живёт в лёгком напряжении вокруг глаз, в том, как он чуть крепче обычного держит вилку.

— Снова были угрозы, — говорю я. — И шантаж.

Он не спорит. Не отводит взгляд. Просто смотрит на меня и молчит. Что само по себе и есть ответ.

— Ром.

— Тая, я знаю, что ты хочешь сказать. — Он откладывает вилку в сторону, разворачивается ко мне полностью. — Я не пошёл лёгким путём. Первый раз за очень долгое время, не пошёл. Думал о нас. Именно о нас, понимаешь?

Понимаю.

Раньше он бы сказал «думал о тебе». Красиво, правильно, весомо. Но именно это маленькое «о нас» оно другое. Оно звучит честнее.

— Страшно? — спрашиваю я.

Он думает.

— Нет. Просто непривычно. Это другое.

Непривычно — это, честно. Это я могу принять.

Он встаёт первым, собирает тарелки. Я остаюсь сидеть с чашкой чая, смотрю на его руки, как он ополаскивает посуду, как ставит кружки на полотенце, как делает всё это без напряжения. Просто, потому что мы оба здесь. Потому что это наша кухня и наш вечер.

Маленький шаг навстречу.

Негромкий. Но твёрдый. Такой, что земля под ногами уже не качается.

Она звонит в среду, около полудня. Номер высвечивается на экране, и я секунду просто смотрю на него, как на что-то, что давно должно было исчезнуть из моей жизни, но всё никак не исчезает.

Беру трубку.

— Тая. — Голос спокойный, почти деловой. — Нам нужно встретиться. В нашем месте. Сегодня вечером.

— Зачем?

— Потому что есть вещи, которые нужно сказать лично. Не через кого-то, не через слухи. А лично.