С ней легко. Она заполняет собой всё пространство, весь воздух вокруг. Своим смехом, лёгкостью, неиссякаемой уверенностью, что выход есть всегда. Не завелась машина, берём санки и едем. Сломался каблук, идём босиком и смеёмся. Жизнь не кончается, она просто поворачивает.

Я сижу и слушаю, и на несколько минут мне почти хорошо.

А потом Жанна смотрит на меня. Внимательно, без улыбки. Откладывает ложку на край блюдца.

— Таюш. Что случилось? Я ещё тогда заметила, когда мы встретились на улице. Ты вся... будто в себя ушла. Ты и здесь, и где-то далеко.

Я открываю рот, чтобы сказать привычное и лживое «всё нормально». Привычно, автоматически. И не могу. Слова не слетают с языка. Зато идут другие.

Я рассказываю ей всё.

Про Алену Игоревну, сотрудницу Ромы, о которой я догадывалась, и молчала, и ненавидела себя за эти догадки. Про Регину, и тут голос ломается, потому что это до сих пор не укладывается в голове.

Лучшая подруга. Пришла к моему мужу. Воспользовалась ситуацией, которую сама же и подстроила. Тут нет правильного слова, которое здесь подходит. Про жизнь в большом городе, где я была только женой и не справилась даже с этим.

Про то, как Рома был против моей работы, и я уступила, и теперь не знаю, кто я такая, если убрать всё, что связано с ним. Про его слова той ночью, про босса, про схему, про тюрьму, которая маячила на горизонте и которую он от меня скрыл. Хотел нас спасти, а по факту, разрушил.

Я говорю, и сама слышу, как в моём голосе сталкиваются злость и жалость, обида и что-то нежное, что я не хочу называть вслух. Слова становятся жёсткими, царапают изнутри, будто наждачка. В горле пересыхает, но я не останавливаюсь, словно если остановлюсь, то уже не смогу начать снова.

Жанна молчит. Не перебивает, не вставляет «ужас» и «не может быть», просто держит мою руку поверх стола. Крепко. Как держат того, кого боятся потерять.

Когда слов больше не остаётся, я замолкаю.

Сижу. Дышу. Смотрю в одну точку.

И чувствую что-то странное. Пустоту, но не ту холодную, страшную пустоту от потери. Другую. Лёгкую. Будто вынула из себя что-то невыносимо тяжёлое, что несла так долго, что уже забыла, каково это -- жить без этого груза. Внутри стало чисто. Не хорошо, нет. Просто чисто. Без грязи, что пряталась за каждым воспоминанием, за каждым недосказанным словом.

Жанна смотрит на меня долго. Потом тихо говорит:

— Ты ещё любишь его.

Не вопрос. Утверждение.

Я смотрю в свою кофейную чашку. В тёмную поверхность, где отражается маленький расплывчатый силуэт, и не узнаю его. Не понимаю, кто это. Женщина, которая умеет только ждать? Или та, что наконец, решится уйти? Или та, что найдёт в себе силы остаться, но не из страха, не из привычки, а потому что выбирает это осознанно?

— Да, — говорю я, наконец. Тихо. Скорее себе, чем ей. — В этом-то и проблема.

Жанна не отвечает. Только сжимает мою руку сильнее и этого достаточно. Не нужно слов. Не нужно советов. Просто кто-то рядом, кто все знает и не уходит.

За окном начинает темнеть. Кофе давно остыл. А я сижу и думаю об одном: можно ли разлюбить человека, если очень сильно захотеть? Или любовь — это не выбор. Она просто есть. И с этим надо как-то жить.

На следующий день слышу, как на подоконнике вибрирует телефон. Звонит Виктор.

Беру трубку.

— У меня окно между встречами, — говорит он без предисловий, без привет, как ты, как день. — Предлагаю провести этот час в ресторане в центре. Там открылось новое место, итальянская кухня, говорят, неплохо.

Уже открываю рот. Уже набираю воздух и вдруг останавливаюсь.

Стою посреди комнаты с открытым ртом и слушаю собственную тишину.

Окно между встречами. Не соскучился. Не хочу тебя видеть. Окно. Образовавшаяся пустота в плотном графике, которую нужно чем-то заполнить. Удобным. Тёплым. Всегда доступным.

И я, судя по всему, подхожу идеально. Достаточно позвонить, и она прибежит, немного взволнованная, немного польщённая, что он выбрал именно её среди всех своих дел.

Сколько раз я так делала?

— Прости, Виктор, — говорю ровно. — Сегодня не получится. Нужно разобрать кое-какие вещи.

Короткая пауза. Красноречивая.

— Тая. — В голосе появляется та интонация, чуть усталая, чуть снисходительная. Так говорят не с равными, так объясняют очевидное тому, кто никак не поймёт. — У меня есть один час. Не думаю, что твои дела настолько важны, чтобы нельзя было их отложить.

Внутри ударяет колокол. Громко, в полную силу, волнами вверх, в горло, в виски.

Мои дела недостаточно важны…

— Прости. Встретиться сегодня я не смогу.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Хорошего дня, Виктор.

Кладу трубку.