— Я знаю, о чём вы можете подумать, но, уверяю вас, между нами ничего нет. Рома… Роман Львович действительно мне помог. И это всё. Я знаю, что всё это странно звучит, что вам наверняка уже донесли все офисные сплетни, но поверьте, ничего не было. Он приезжал, жил в гостинице. Мы встречались только в офисе.

Каждое слово звучит как оправдание. Слушать становится невыносимо, тошнотворно. Она тут говорит за себя и за него. А может, и по его просьбе. Дешёвый спектакль, который меня заставили принудительно смотреть.

— … да и к тому же, Тая, я замуж выхожу. У меня и жених есть.

— Это я уже слышала… Алёна, я вас услышала.

— Тая, я знаю, что у вас кризис в отношениях. Знаю, что Рома сейчас остановился в гостинице. Знаю, что попросил одного из помощников найти ему квартиру. Тая, он раздавлен. Он потерян. На работе он рассеян, раздражителен, он буквально рычит на подчинённых.

Мои глаза против воли расширяются от такой осведомлённости, от наглости. Она буквально всё знает о нём. О наших отношениях, словно сидит в первом ряду и всё видит собственными глазами, словно живёт нашей жизнью.

— Мне кажется, что проблемы нашей пока ещё семьи вас не касаются. — Голос с каждым словом становится всё твёрже, холоднее. — Вы ведь сказали, что у вас есть жених? Так вот, займитесь им и вашей жизнью.

Тянусь к двери, чтобы захлопнуть и наконец не видеть эту наглую девицу, стереть её из своей жизни. Но она делает шаг вперёд, вклинивается.

— Тая, пожалуйста, поверьте. Или сами поезжайте к нему, и сами всё увидите.

— Разговор закончен!

Глухой удар двери. Тишина звенит в ушах.

Стою несколько минут не двигаясь. Чувствую, как по рукам и ногам проходит дрожь от возмущения такой наглости, от бессилия. Вот что значит: ни стыда, ни совести.

Мышцы напряжены так сильно, что их стало стягивать судорогой, болезненной и острой. В груди горит огнём от частых, рваных вдохов. Это как надувать шарик, который постоянно сдувается, и всё безрезультатно.

Меня её слова не задели. Нет. Меня задела её наглость. Её убеждённость. Её напор, что она знает лучше. Рому. Меня. Нас.

Я знаю, что она ушла. Знаю, что оставила ядовитый шлейф своих приторных духов в лифте и в подъезде.

Нервы на пределе, гудят, как натянутые струны. Напряжение в теле ищет выход, рвётся наружу. Я с каждой минутой всё больше себя накручиваю, теряю контроль.

А потом собираюсь, не задумываясь о последствиях. Вызываю такси и еду в гостиницу. Я не знаю наверняка, в какой он остановился. Еду в ту, что пришла первой на ум. Ту, что рядом с офисом. Рома практичный, он выберет то, что не скажется на его работе.

И, наверно, сама вселенная ведёт меня правильным путём. На ресепшене, когда я называю имя мужа, мне говорят, в каком он номере. Просто так. Без вопросов.

Я поднимаюсь на нужный этаж. Как стучит сердце, я не слышу и не чувствую. Двигаюсь на автопилоте, словно кукла на невидимых нитях. В голове настолько темно, что даже перед глазами начинают летать чёрные точки, всё плывёт. Во рту горький привкус, а в животе тугой комок. Все внутренности сплелись в клубок, стиснулись до боли.

Останавливаюсь перед дверью. Вот сейчас… сейчас всё встанет на свои места… сейчас я узнаю правду.

Я заношу руку и стучу в дверь. Кулак тяжёлый, удары глухие.

Ничего не слышно. Вообще ничего. Будто за ней пустой номер. Будто я ошиблась.

Я выдыхаю медленно, отсчитывая про себя каждую секунду… каждый удар пульса в висках…

Щелчок. Ещё один. Поворот ключа и…

— Ты? Ты что тут делаешь…

Подруга поправляет ворот мужской рубашки, что спал с её обнажённого плеча. Проводит подушечкой большого пальца по нижней губе, стирая остатки красной помады …

— Провожу приятно вечер, и третий нам не нужен…

Мир останавливается. Сердце падает вниз, разбивается вдребезги.

Мир раскалывается. Трещина проходит прямо через меня, разламывая пополам.

Регина. Моя Регина. Та, с которой мы делились секретами. Та, что учила меня жизни. Та, что сама… сама говорила мне об Алёне.

Она стоит передо мной в мужской рубашке. В его рубашке и улыбается. Улыбается так, будто это нормально. Будто она не только что не вонзила нож мне в спину, не провернула его, не выпотрошила всё, что во мне ещё оставалось живого.

— Зачем портить настроение? — её голос сладкий как мед с каплей яда. — Ведь и так всё понятно.

Она преграждает мне путь, когда я делаю шаг к номеру. Её рука легко ложится на дверной косяк, небрежно, словно она хозяйка. Словно это её территория. Её мужчина.

Но я не сдаюсь. Не могу. Мне нужно увидеть его глаза. Мне нужно, чтобы он сказал это сам. Чтобы посмотрел на меня и признал, что всё кончено. Что он выбрал это .