— Рома! — у меня срывается голос. Я не хотела кричать. Я планировала говорить ровно, холодно, по-взрослому. — Всё говорило о том, что там было что-то большее, чем просто поцелуй! Всё! Не один намёк, не моя ревность, не моя фантазия, а факты. Физические факты. Поэтому не говори мне про поцелуй, когда картина того вечера складывается совершенно по-другому.

Он медленно встаёт с колен. Выпрямляется. И вот он стоит передо мной в полный рост, и лицо у него такое, какого я, кажется, никогда не видела. Без маски. Совсем. Голые эмоции.

— Она сказала мне, что я тяну команду на себе, — говорит он тихо. — Что таких, как я, не ценят. Что я заслуживаю большего. Что любой другой на моём месте давно бы уже... — Он замолкает на секунду. — Она сказала, что видит меня. Понимаешь? Что видит, как мне тяжело. Что замечает, когда я выматываюсь. Что таким мужчинам, как я, нужно не советовать и не указывать, а просто быть рядом и верить.

Я слушаю. И с каждым его словом что-то внутри сжимается всё сильнее. С надрывом, со скрежетом, до тупой боли, но сжимается.

— Она сказала, что я сильный. Что на меня можно положиться. Что рядом с таким человеком женщина чувствует себя защищённой. — Голос у него совсем тихий теперь. Почти без интонаций. — Тая. Это были слова. Просто слова. Но я... я не слышал их так давно, что...

Он не заканчивает.

И не надо.

Потому что я уже всё понимаю.

Горло перехватывает так резко, как будто кто-то сжал его рукой. Воздуха становится все меньше для вдоха.

Я не говорила ему этого. Ни разу. Я думала, он и так знает. Я думала — это очевидно, это в воздухе, это в том, как я смотрю на него, как следую за ним, как поддерживаю. Я думала, что молчаливое знание весомее слов.

А он услышал это все от неё.

От чужой женщины. В гостиничном номере. После спарринга в боксёрском зале. Услышал, когда был на грани, когда не знал, к чему все идет.

— Я думала, ты знаешь, — говорю я, и в этих словах столько всего, что мне самой становится страшно от их веса. — Я никогда не говорила тебе этого вслух. Ни разу не сказала: ты сильный. Ни разу не сказала: я верю в тебя. Я думала, что ты чувствуешь мою поддержку каждый раз, в моем взгляде. Там, на другом конце зала, я молча восхищалась тобой. Я думала, это очевидно, что это не нужно произносить вслух…

— Нужно, — говорит он. Просто. Без упрёка. — Тая. Всё нужно произносить вслух. Особенно то, что кажется очевидным.

Первая слеза скатывается по моей щеке раньше, чем я успеваю сжать зубы.

Я не вытираю её.

Пусть будет виден ее след.

— Ты поцеловал её, потому что она сказала тебе то, что ты хотел услышать от меня.

Он смотрит мне в глаза.

— Да.

Вот это «да» — не оправдание. Не попытка смягчить удар. Просто правда. Голая, некрасивая, живая.

— И мне за это стыдно больше всего остального, — добавляет он. — Не за то, что поддался. А за то, что ты не знала, что мне это нужно. Значит, я тоже молчал. Я тоже не говорил.

Мы стоим друг напротив друга. Между нами не больше полуметра и целая пропасть из всего несказанного, из всего, что копилось годами, укладывалось слоями, прессовалось до твёрдости камня.

Розы всё так же стоят за его спиной. Красные. Живые. Они пахнут так сильно, что у меня кружится голова.

Я смотрю на него.

И молчу.

Я ничего не говорю Роме. Просто не могу. В голове, будто поселился пчелиный рой, и этот гул заглушает всё. Мысли, слова, даже замедляет дыхание. Я киваю, или молчу, или смотрю куда-то сквозь него и не понимаю, что именно делаю.

Рома остаётся в гостиной. Я слышу, как диван скрипит под его весом, как он ворочается, как дышит. Слишком тихо, слишком осторожно, словно боится нарушить что-то хрупкое. Я лежу в спальне, в темноте с открытыми глазами, и потолок надо мной превращается в экран, на котором снова и снова прокручиваются его слова.

Около трёх ночи я слышу, как он встаёт. Я слышу каждый его осторожный, почти невесомый шаг, как будто он давно научился уходить так, чтобы никто не слышал. Шорох куртки.

Пауза в секунды три, не больше. И тихий щелчок замка, после которого тишина становится абсолютной.

Я могла бы встать. Могла бы выйти в коридор, сказать хоть что-нибудь. Но я лежу, вжавшись затылком в подушку, и слушаю, как тишина уплотняется вокруг меня, до звона в ушах, до физического давления на грудь. И ненавижу себя за это молчание почти так же сильно, как ненавижу его.

Его слова не складываются вправду. Я кручу их так и эдак, пытаюсь выстроить в логичную цепочку, и каждый раз она рассыпается. Я слишком долго жила с очевидной версией событий, слишком плотно сжилась с ней, и теперь она, как кость, которую не вытащить без боли.