— Ну что, Марта, — сказал он, — вводите новую в курс дела?

— Помолчи, пушистый, — отмахнулась бабушка. — Дай подумать.

Она думала долго. Потом встала, прошлась по лавке, потрогала склянки на полках (явно проверяя, не напутала ли я чего), и наконец изрекла:

— Дура ты, Лия.

— Спасибо, — обиженно сказала я.

— Я не ругаю, я констатирую. — Бабушка села напротив. — Мужик твой — командир. У него работа такая — опасная, нервная, с бумажками и погонями. Он тебя не бросает, он дело делает. А ты тут киснешь и придумываешь себе трагедию.

— Он даже не пишет толком...

— А что ему писать? «Милая, я тут преступников ловлю, все хорошо, целую в носик»? — передразнила бабушка. — У него, между прочим, переписку могут читать. Он бережет тебя даже в мелочах. А ты... — она покачала головой. — Ты бы лучше к балу готовилась.

— К балу? — переспросила я. — При чем тут бал?

— При том, детка. Если он к балу не вернется — значит, действительно что-то серьезное. Тогда будем паниковать. А если вернется — ты должна выглядеть так, чтобы у него глаз дернулся.

— Чтобы глаз дернулся?

— Чтобы понял, дурак, кого мог потерять, пока по делам своим бегал. — Бабушка решительно встала. — Завтра идем выбирать ткань. Лила пусть подключается, у нее вкус хороший, хоть и дурацкий. Сделаем из тебя королеву бала.

— Бабушка, я не хочу...

— А кто тебя спрашивает? — перебила она. — Ты моя внучка, я за тебя отвечаю. И если какой-то командир вздумал крутить тебе голову, а потом пропадать, я хочу видеть, как он будет локти кусать, когда увидит тебя в нормальном платье. Всё, не обсуждается.

Я открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что спорить с бабушкой — дело гиблое. Баксик довольно заурчал.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь точно будет бал. С фейерверками и разбитыми мужскими сердцами.

— Замолчи, пушистый, — хором сказали мы с бабушкой.

Неделя пролетела в вихре примерок, споров о фасонах и бесконечных обсуждений, какой оттенок зеленого больше подходит к моим глазам. Лила оказалась прекрасным, хоть и сумасшедшим стилистом. Бабушка — строгим, но справедливым критиком. А я — подопытным кроликом, которого вертели так и эдак, примеряя кружева, ленты и неизвестно откуда взявшиеся кринолины.

— Я ведьма или светская дама? — возмущалась я, когда Лила попыталась нацепить на меня четвертую юбку.

— Ты женщина, — непререкаемо заявила бабушка. — И должна выглядеть соответственно. А колдовать ты и в кринолине сможешь, не велика наука.

Арвин не появлялся. Записки стали приходить реже, но в последней, полученной за три дня до бала, было: «Освобождаюсь. Буду на балу. Жди. К.»

Я перечитала эту записку раз двадцать, пока бабушка не отобрала ее и не спрятала в карман.

— Хватит на бумажку дышать, — сказала она. — Придет — сама увидишь. А не придет — мы ему устроим.

Накануне бала я почти не спала. Ворочалась, слушала, как ветер шумит за окном, и думала. О нем. О том, что скажу, когда увижу. О том, что сделаю, если не увижу.

Баксик, чувствуя мое состояние, устроился у изголовья и мурлыкал всю ночь напролет.

— Успокойся, хозяйка, — бормотал он сквозь дремоту. — Будь что будет. А будет, скорее всего, хорошо. Я котов-пессимистов не знаю.

Утром пришла Лила с огромной коробкой, перевязанной атласной лентой.

— Платье! — объявила она торжественно. — Готово! Бабушка Марта, несите украшения!

Бабушка извлекла из своего сундука фамильную шкатулку — старую, потемневшую от времени, но все еще хранящую следы былой роскоши. Внутри, на бархатной подушке, лежало изящное серебряное колье с крупным лунным камнем, который мерцал мягким, завораживающим светом.

— Это носила твоя прабабка, — сказала бабушка неожиданно мягко. — На своем первом балу, где встретила твоего прадеда. Говорят, этот камень чувствует любовь. Если надеть его на ту, что любит по-настоящему, он загорается изнутри.

Я взяла колье в руки. Камень был прохладным и гладким, и на мгновение мне показалось, что внутри действительно вспыхнул слабый огонек.

— Надевай, — велела бабушка. — И хватит трястись. Ты — Харт. Мы не трясемся. Мы трясем других.

Я надела колье, и почему-то сразу стало спокойнее.

Осенний Маскарад в графском доме был главным событием года. Весь Глоуинд, от мелких лавочников до знатных семейств, съезжался показать себя и посмотреть на других. В воздухе пахло духами, дорогими винами и предвкушением скандалов.

Я стояла перед высоким зеркалом в гардеробной графского дома, которую Лила оккупировала под наш штаб, и не узнавала себя.