Через пятнадцать минут, которые пролетели как одно мгновение, я стояла перед алтарем в простом, но невероятно красивом кремовом платье, с волосами, уложенными в элегантную прическу, и смотрела на Арвина.

Он ждал меня у алтаря. В парадном мундире, при всех регалиях, но с таким выражением лица, будто боялся, что я сейчас сбегу.

— Не сбегу, — шепнула я, подходя. — Обещаю.

— Я запомню, — так же тихо ответил он.

Священник, тот самый, что был готов проводить церемонию еще в прошлый раз, терпеливо ждал.

— Молодые люди, — кашлянул он. — Начнем?

— Да, — сказали мы хором.

Церемония была короткой, но самой прекрасной в моей жизни. Когда священник произнес: «Объявляю вас мужем и женой», Арвин поцеловал меня так, что у меня искры из глаз посыпались.

— Я люблю тебя, Лия Кейн, — прошептал он мне на ухо.

— Я люблю тебя, Арвин, — ответила я. — Даже когда ты похищаешь меня в халате.

— Особенно когда похищаю в халате, — поправил он. — Это было эффектно.

— Это было безумно.

— В самый раз для ведьмы.

Из тени колонны раздалось довольное мурлыканье. Баксик, наблюдавший за всей церемонией с безопасного расстояния, вышел на свет.

— Поздравляю, — сказал он. — Теперь вы официально семейная пара. Надеюсь, лосось будет подаваться регулярно.

— Будет, — пообещал Арвин. — Для тебя — отдельная миска.

— Тогда я одобряю этот брак. — Кот гордо поднял хвост. — А теперь кормите гостей. Там, кажется, пироги.

После церемонии мы вышли из храма, и нас встретила небольшая компания. Бабушка, Лила, старый Финч, сержант из участка и еще пара самых близких. Все улыбались, махали, кричали поздравления.

Бабушка подошла первой.

— Ну что, командир, — сказала она, окидывая Арвина оценивающим взглядом. — Доволен?

— Бесконечно, мадам Марта.

— То-то же. — Она повернулась ко мне. — А ты, Лия, запомни: этот мужчина сегодня украл тебя прямо из дома. В халате. Если это не любовь — я ничего не понимаю.

— Бабушка!

— Что «бабушка»? Я правду говорю. — Она обняла меня. — Счастья вам, детки.

Два года спустя

Поместье Кейнов встречало утро золотым светом, пробивающимся сквозь кружевные занавески. Я лежала в постели, слушая, как за окном пересвистываются птицы, и пыталась убедить себя, что вставать не обязательно. Можно еще немного полежать. Хотя бы час. Или два.

Рядом заворочался Арвин, приоткрыл один глаз и уставился на меня.

— Ты не спишь, — констатировал он хриплым со сна голосом.

— Сплю, — возразила я, не открывая глаз.

— Врешь.

— Я ведьма. Врать — моя профессия.

Он усмехнулся и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его плечо — знакомое, теплое, родное.

— Доброе утро, жена, — прошептал он мне в макушку.

— Доброе утро, муж, — отозвалась я.

Мы полежали еще немного, наслаждаясь тишиной. Но тишина в нашем доме — понятие относительное.

Сначала раздался грохот — что-то упало на кухне. Потом бабушкин голос: «А ну не балуйся!» Потом возмущенное мяуканье Баксика.

— Опять, — вздохнул Арвин.

— Опять, — согласилась я.

Мы переглянулись и рассмеялись.

Два года брака — срок достаточный, чтобы узнать друг о друге всё. Я знала, что Арвин не выносит, когда его бумаги трогают (я трогала, просто чтобы посмотреть его реакцию). Он знал, что моя лаборатория — святая святых, куда вход без стука карается проклятием (легким, чисто символическим). Баксик знал, что лосось подается по пятницам, и если график нарушается, он имеет право на забастовку.

А бабушка... бабушка просто жила с нами. «Присматриваю за молодежью», — говорила она. На самом деле она присматривала за тем, чтобы у нас всегда были пирожки, а в холодильнике — нормальная еда, а не «эти ваши столичные деликатесы, от которых у кота изжога».

— Вставайте, сонные тетери! — донеслось снизу. — Завтрак стынет! И Лия, твой кот опять украл колбасу!

— Он не мой, он наш! — крикнула я в ответ.

— Наглый! — уточнил бабушкин голос.

Арвин вздохнул и сел на кровати.

— Знаешь, когда я был командиром полиции и жил один, у меня по утрам было тихо. Спокойно. Никто не орал про колбасу и не требовал лосося.

— Скучаешь? — спросила я, приподнимаясь на локте.

Он посмотрел на меня — растрепанную, сонную, в его рубашке, которую я стянула еще ночью, — и улыбнулся той самой редкой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени.

— Ни минуты.

За завтраком я ковырялась в тарелке, чувствуя легкую тошноту. Бабушка уставилась на меня подозрительно.

— Ты чего не ешь?

— Не хочется. Наверное, вчера переварила.