— Я попросила свидетелей.

— Не доверяешь мне?

— Доверие трудно удержать, когда на столе лежит договор о лишении меня прав.

Лирс осторожно убрал руку от диагностических пластин. Он сразу понял, что утренний осмотр изменил вес. Теперь каждое его слово услышит не только муж пациентки, но и комиссия.

Мелисента села в кресло без приглашения.

— Продолжайте, доктор. Нам тоже интересно, когда вдовий дар становится болезнью, а когда остается даром.

Осмотр длился почти час.

Лирс спрашивал о снах, голосах, обмороке у часовщика, визите в Дом тихого призрения, смерти Дамиана. Я отвечала ровно. Там, где можно было, ссылалась на документы. Там, где нельзя, говорила: «Для этого требуется дознавательская проверка». Мелисента слушала с полуулыбкой. Нотариус записывал. Кассиан молчал.

В конце Лирс выглядел так, будто его заставили перейти мост по тонкому льду.

— На данный момент, — сказал он, — я могу подтвердить нервное истощение, перенапряжение после участия в посмертных процедурах и необходимость отдыха. Оснований для признания госпожи Терран неспособной к самостоятельным действиям я не вижу.

Мелисента тут же повернулась к нотариусу.

— Запишите дословно.

Нотариус записал.

Кассиан не двинулся.

Лирс собрал пластины быстрее, чем раскладывал.

Когда они ушли, в комнате остались только я, Кассиан и Мелисента. Секунду мне казалось, что Кассиан скажет что-то резкое. Но он был слишком умен для резкости при свидетеле.

— Вы довольны? — спросил он Мелисенту.

— Не вполне. Но утро стало лучше, чем могло быть.

— Вы вмешиваетесь в мой дом.

— Ваш дом вмешался в дела комиссии раньше меня.

Он посмотрел на нее спокойно.

— Осторожнее.

— Магистр, я прожила достаточно, чтобы понимать: когда мужчина с властью говорит женщине «осторожнее», это означает, что она наконец нашла верное место для удара.

Кассиан усмехнулся без радости.

— Вы переоцениваете себя.

— Часто. Это помогает дожить до старости.

Она поднялась и повернулась ко мне.

— Сегодня вечером вы едете в Зеркальный зал.

— Куда?

— В Палате прием архивного надзора. Савен Ротт будет там. После вашего вчерашнего вопроса о запрещенных пластинах он прислал мне записку. Просит поговорить неофициально.

Кассиан стал совсем неподвижен.

— Госпожа Терран никуда не поедет.

— После заключения доктора Лирса она в состоянии сама решать, куда ехать, — ответила Мелисента. — Или вы хотите оспорить только что полученное медицинское мнение?

Он молчал.

Мелисента улыбнулась.

— Вот и славно. Алеста, наденьте что-нибудь светлое. В Зеркальном зале темные платья выглядят как признание вины.

Когда она ушла, Кассиан подошел к окну.

— Ты понимаешь, что она использует тебя?

— Все меня используют. Она хотя бы не прячет договоры.

— Ротт не должен говорить с тобой.

— Почему?

— Потому что, если он заговорит, умрет.

Я встала.

— Это угроза или предсказание?

Он повернулся.

— Предупреждение.

— Ты устал повторять это слово?

— А ты устала выживать после собственных решений?

— Нет. Пока только после чужих.

Он посмотрел так, будто хотел сказать больше. Но не сказал.

К вечеру мне принесли платье цвета старого жемчуга. Я выбрала его сама, до того как Лина предложила изумрудное. Сегодня мне не хотелось быть частью дома Терранов. Жемчужная ткань делала лицо строже, глаза темнее, следы бессонницы заметнее. Это было к лучшему. Слишком здоровая женщина после визита лекаря выглядела бы подозрительно.

Кассиан ждал внизу.

Когда увидел платье, его взгляд едва заметно изменился.

— Ты хочешь выглядеть вдовой.

— Я хочу выглядеть собой.

— Сегодня это опасно.

— Сегодня все опасно.

Он подал руку.

Я приняла.

Зеркальный зал Палаты находился в старом парадном крыле, которое открывали только для приемов, торжественных присяг и тех разговоров, где слишком много людей должно видеть друг друга и делать вид, что ничего не замечают. Стены там были покрыты высокими зеркалами в серебряных рамах. Не обычными. Клятвенными. Они не показывали мысли и не раскрывали душу, как любили писать в бульварных романах. Но иногда, если человек лгал рядом с ними слишком сильно, отражение запаздывало.

Я заметила это еще у входа.

Один из молодых чиновников смеялся над шуткой Дарвия Лорана, а его отражение в зеркале оставалось серьезным почти на удар сердца дольше.

Неприятное место.

Для убийства — слишком заметное.

Для предупреждения — идеальное.