Но нет, одернул себя игумен, это сатанинские искры, и исходят они снизу, из преисподней. Оттуда же, из ада, из-под земли, заглушаемый треском бесовской молнии и слоем глинистой почвы, но все же различимый всякий раз, как Кай давил на рычаг, доносился похоронный звон колокола.
В сказании про воскрешение Лазаря вскоре после этого звона сын Сокрытых показался из-под земли. Игумен Кай надеялся, что колокол станет предвестником появления Сокрытого и сейчас, но сам он попадаться на глаза выходцу из ада не собирался. Пусть скрытое станет явным, а явное останется скрытым.
Кай быстро вернул на место каменную крышку и мох, нацепил экипировку для вертикали, вскочил на мура, направил его к подножию базальтовых столбов, пришпорил и скомандовал:
– Вверх, мой мальчик!
Подушечки лап Обсидиана набухли и, сочась гемолимфой, присосались к вертикальной поверхности. Мур стал подниматься на столб, вонзая серповидные когти в шероховатость базальта. Цепляться к такому покрытию ему было явно легче, чем к гладким стекловидным участкам, которыми перемежался базальт. Однако, когда они достигли середины столба, на высоте метров двадцати, игумен натянул поводья и заставил скакуна остановиться как раз на гладком участке. Мур полностью сливался с чернотой вулканического стекла. Обсидиан на обсидиане. Идеальная маскировка. Единственным, кто выделялся на черном фоне, был, собственно, сам игумен в седле.
Рискуя сорваться, Кай отстегнул амуницию, выбрался из седла и, цепляясь за ремни, пропущенные под грудным и брюшным отделами мура, перебрался со спины скакуна на живот. Прильнув к брюху мура всем телом, обхватив его руками и ногами, как малыш, в поисках защиты прижавшийся к матери, он занял идеальный наблюдательный пост. Теперь игумен был не заметен ни из одной точки: с одной стороны его загораживало тело Обсидиана, с другой заслоняла обсидиановая поверхность столба – в то время как сам он мог высовывать голову и выглядывать из укрытия. Отсюда открывался прекрасный обзор на Зеленый Луг и заросшие мхом валуны.
Обсидиан был напряжен: не только его усы, но и круп подрагивал. Сначала Кай решил, что мур перенервничал из-за его акробатического кульбита, но вскоре с тревогой заметил, что гемолимфы из лап выходит больше, чем нужно для сцепления даже с очень гладким покрытием. Ее было столько, что клейкие капли сползали вниз по столбу: она выделялась не только из специальных желез на подошвах, но и из ран на хитине.
– Держись, – шепнул Кай. – Потерпи, сейчас кто-то выйдет из-под земли. Пожалуйста, Обси, я должен увидеть, кто это и где вход.
И тут же, как будто не только скакун, но и все мироздание вдруг стало Каю послушно, земля меж двумя валунами разверзлась, и из люка, замаскированного слоем мха точно так же, как была замаскирована волшебная каменная шкатулка, выбрался человек и принялся озадаченно озираться. На нем был длинный плащ, который Кай сначала принял за власяницу, однако, приглядевшись, опознал шкуру овна. Такая же точно шкура, разве что другого оттенка, покрывала тушу найденного Каем чудовища.
Лицо человека скрывал большой капюшон. Кай видел, как, ссутулившись, заслоняя собой пламя спички, человек закурил: над пепельной шкурой чудовища взвился пепельный тонкий дымок – и тут же смешался с ветром и в нем растворился.
Прикончив самокрутку за три затяжки, человек в последний раз оглянулся – и в эту секунду ветер, покорно исполняя молитву Кая, сдернул с головы его капюшон.
Игумен узнал его. Такое лицо нельзя не узнать. Вернее, нельзя не узнать такую вопиющую, чудовищную безликость.
Иконописец Густав натянул капюшон, отбросил окурок и скрылся в люке, захлопнув за собой мохнатую бурую крышку.
С минуту выждав, Кай перебрался обратно в седло, пристегнулся и направил мура вниз по столбу. Конечно же, следовало бы оставаться на месте и затаиться еще хотя бы на четверть часа, но Кая беспокоило состояние ног Обсидиана – как бы тот не свалился.
У кромки Зеленого Луга Кай спрыгнул с мура и снял с него свою дорожную сумку. Тот нетерпеливо переступал передними и средними лапами. Его усы-антенны, противостоя холодным порывам ветра, тянулись, как руки нищего в мольбе о подаянии, в направлении темных холмов, за которыми скрывался его муравник. Оттуда, из-за холмов, даже до игумена – что уж говорить о муре с его обонянием – сейчас долетал вместе с ветром сырный запах царицы-матки. Ее вечерний зов, привлекающий разбредшееся стадо, побуждающий вернуться на ночь в муравник. Сам Обси тоже в ответ на этот призыв вдруг резко завонял тухлым сыром.
– Я знаю, ты хочешь к ней, – сказал Кай, с тоской вспоминая прежний, цитрусовый запах своего мура. – Но я здесь еще не закончил. Иди без меня.
Мур полуприсел на всех шести лапах, как бы призывая хозяина передумать и вернуться в седло, но Кай не передумал, и Обсидиан понуро побрел по Зеленому Лугу один.
Кай с горечью наблюдал, как, движимый феромонами, не способный сопротивляться их зову, все больше ускоряясь и не оглядываясь, его мур уходил от него в муравник, который даже не был ему родным. Игумен вспомнил слова стремянного: