– Так и незачем всем вместе молиться! Пусть безродные сами там у себя отпевают воровку, если им нужно. А ты, пастырь, соверши лучше службу для знати в Золотой церкви. Люди знатных родов лишены слова Господа и не получали благословенье с тех пор, как я заболел. С неработающей правой рукой я не могу их благословить, так что сделай это за меня, пастырь, пусть будет от твоего пребывания здесь хоть какой-то прок.

– Кому нужно благословение священнослужителя, пусть приходит завтра в Церковь безродных, – упрямо повторил Кай. – Я не стану проводить службу в Золотой церкви, ибо золото ослепляет и не дает узреть Бога.

– Идиот! Сама Блаженная королева была потрясена красотой нашей церкви, когда ее посетила! Ее Величество так восхитилась убранством, что попросила от ее имени поблагодарить и старосту Чена, и даже привлеченного им к работе иконописца – за создание самого красивого на Блаженных Островах дома божьего! Она даже заказала такую же позолоту для своей личной молельни в королевском дворце. Ты считаешь, Блаженная королева тоже ослеплена и не в состоянии узреть Бога?!

– А я правильно понимаю, что ни староста Чен, ни иконописец, чьими стараниями была создана столь прекрасная церковь, сами присутствовать в ней во время визита королевы не могли?

– Конечно. Они же оба безродны.

– Королева была с этим согласна?

– Естественно.

– В таком случае королева тоже ослеплена.

На лице епископа появилось плотоядное выражение. Словно Кай был упитанным рыжим муром, только что отправленным на убой, и Сванур предвкушал, как его сожрет.

– За такие слова у людей слетают головы с плеч, пастырь, – довольным тоном сказал епископ. Ему так захотелось потереть руки, что бесчувственные ладони как будто даже слегка зачесались. – Староста Чен, ты ведь слышал это недопустимое, оскорбительное высказывание игумена Кая в адрес Ее Величества королевы? На суде ты сможешь его повторить? Чен! Да что с тобой?! Я к тебе обращаюсь!

– Он, похоже, не слышал, – невозмутимо констатировал Кай.

– Даже если он слышал, он не станет ничего повторять ради человека, который убил его любимую женщину, – вмешалась в разговор Лея; она грела руки прямо в камине, положив их на раскаленные угли. – Мне так холодно, Чен. Я никак не могу согреться.

Чен действительно почти не слышал того, что происходило в гостиной. И даже толком не видел. Зато он видел и слышал Лею. Он вчера еще откупорил бутылочку псилоциновой десятилетней настойки и прихлебывал ее всякий раз, когда тоска становилась невыносимой, чтобы Лея снова была с ним рядом.

В этот раз она пришла босиком, в облегающем платье изумительно небесновидного цвета и, споткнувшись о рыжую голову игумена Кая, слетевшую с плеч и валявшуюся в центре гостиной, устремилась к камину. Хорошо, что епископ Сванур ее не видел: он ослеп, и глаза его были покрыты сияющей позолотой.

Чен хотел подойти и обнять ее, но Лея сказала:

– Не прикасайся ко мне, пока не согреюсь. – Она сунула руки в камин, склонила голову набок, высунула язык, поддразнивая его, и весело засмеялась. – Знаешь, Чен, а я больше не служанка! Меня больше не стригут и не доят.

Чен сейчас лишь заметил, что на голове ее вместо волос – копна грибных нитей. Эти нити очень быстро росли, тянулись в разные стороны, оплетая стены гостиной, проникая в каждую щель.

– Это чтобы всегда быть с тобой, – объяснила Лея. – Ну все, я согрелась.

Она подошла к нему, и из грудей ее вместо молока потекла раскаленная лава.

– Пей, – сказала она. – Это магма ведьм. Тебе понравится, Чен.

Он взял в губы ее сосок и, обжигаясь, зачмокал. А потом Лея вдруг куда-то исчезла, а вот магма осталась внутри его и застыла, перекрыв дыхательные пути. Чен, давясь, схватился за горло и засипел.

Кай вдруг ловко подхватил свою голову с пола, отряхнул, приладил на плечи, подскочил к хрипевшему старосте и начал бить его по щекам:

– Сколько ты выпил?! Сколько чертовой настойки ты выпил, Чен?

Чен не мог говорить, ведь в его горле застыла магма, но Кай уже сам нащупал в его кармане бутылку, в которой осталась пара глотков на дне.

– Принеси кувшин кипяченой теплой воды, служанка! – заорал Кай. – Положи в него ложку соли и ложку соды!

Лея снова вернулась, неся в руках тяжелый кувшин. Он был весь оплетен грибными нитями, свисавшими с ее головы. Кай выхватил кувшин, и нити разорвались. Наверное, ей больно, подумал Чен. Кай принялся вливать ему в рот соленое пойло.

– Давай, глотай, глотай, – приговаривал игумен. – А ты принеси-ка таз, – приказал он Лее.

– Какая мерзость! – возмутился епископ, когда лава снова расплавилась и щедрыми порциями стала выхлестывать из старосты на дно таза. – Уведите его из моей гостиной!

Игумен и Лея взяли старосту под руки, и Лея сказала, что лучше всего пойти к ней в лачугу, ведь староста так любил там бывать.

Они усадили Чена на стул, поставили таз ему на колени, а кувшин дали в руки.

– Пей залпом, – сказал игумен. – Ты должен выпить все до дна, Чен.