Копали долго, почти тридцать часов. Сначала мужики разгребали снег, потом кололи черный, матовый лед и только на второй день сколупнули тонкий слой мерзлой земли и вскрыли могилу. Когда лопаты ткнулись в хитиновый гроб, мужики осенили себя яблочными кругами, а Виктор – не стремянный более, а могильщик – отбросил заступ, выронил изо рта давно погасшую самокрутку, которую он просто посасывал, чтоб успокоиться, и, стуча зубами, попятился. Лишайниковые заросли у него под носом и вокруг рта покрылись крошечными сосульками, прозрачными, как бисеринки священного льда.

Могильщиком Виктор сделался только вчера – его назначил Чен взамен предыдущего, который как раз помер прямо на кладбище, что было крайне любезно с его стороны и избавило старосту от лишних хлопот.

Прежде чем приступить к эксгумации, игумен Кай приказал привести на Кладбище бездушных свидетельниц – повитуху Эльзу, теперь служившую горничной в епископском доме, а также старуху Ольгу, ткачиху, шестнадцать лет назад родившую двух дочерей-близняшек. Одна из дочерей, нареченная Анной, обвинялась теперь в ведьмовстве. Другая, бездушная и именем не нареченная, со слов повитухи, была похоронена по всем правилам на глазах у нее и Ольги сразу после рождения.

Старуха Ольга на вопросы не отвечала, а только чертила в снегу носком потертого валенка яблочные круги, при этом делая выемку не справа, а слева.

Поддетая лопатами, заледеневшая хитиновая крышка детского гроба с треском раскрылась. Мужики перекружились и опасливо отошли. Кай, напротив, приблизился и присел на корточки над могилой. Распахнутый гроб до краев был наполнен мелкими темными черепками остывшей лавы. Нормальным живым младенцам из таких черепков мастерят висюльки и погремушки. А бездушным их кладут в гроб, чтобы те, если вдруг воскреснут, тоже стали бы с ними играть и перебирать их и, захваченные этим занятием, не захотели бы восставать из могилы.

Кай принялся разгребать черепки. Старуха Ольга, услышав их погромыхивание, вдруг затянула песню, тонко и заунывно:

Баю-баюшки-баю,

А я деточку свою,

Баю-баюшки-баю,

Злому Брату отдаю…

Под несколькими слоями черепков обнажился наконец труп младеницы. На холоде она хорошо сохранилась и была почти не тронута разложением, скорее мумифицировалась и ссохлась, отчего ее скрюченное голое тельце казалось гораздо меньше, чем бывает у новорожденных.

В ногах была размещена почерневшая плацента с двумя иссохшими пуповинами. Порченую плаценту, к которой крепился бездушный ребенок, всегда хоронят с ним вместе – в знак того, что все связи с миром живых для него навек прервались.

На груди у младеницы лежал крупный тяжелый камень, весом превосходивший ее раза в три. Когда Кай потянулся, чтобы его поднять, Виктор заголосил:

– Что творишь?! Не трожь!

– Обращайся ко мне как должно, безродный могильщик Виктор, – не глядя на него, сказал Кай.

– Прошу вас, пастырь, – исправился Виктор, – не убирайте с нее булыжник, она восстанет!

– Не восстанет. Я справлюсь. Мертвого человека удержать от воскрешения куда проще, чем живого мура от смерти.

Игумен с усилием снял камень с груди ребенка. Обширная гематома расползлась вокруг проломленных ребер как будто не шестнадцать лет назад, а вчера. Булыжник убил младеницу, но время ее не тронуло. Пощадило.

«Ей же холодно, ее нужно запеленать», – мелькнула безумная мысль в голове игумена. Он вспомнил того единственного бездушного новорожденного, которого ему довелось приговорить и казнить в Кальдере. Кай завернул его тогда в свой собственный старый подрясник. Не чтобы тот не замерз, а чтобы не видеть, что с ребенком сделает камень.

Игумен надел перчатки, вынул младеницу из гроба и положил на снег, на живот.

Мужики запричитали. Виктор шарахнулся в сторону, поскользнулся, упал – и дальше зачем-то пополз, словно надеялся остаться незаметным для какого-то грозного, одному ему видимого преследователя.

Напевавшая в нескольких шагах от могилы Ольга протянула к ссохшемуся тельцу старческие руки. Потом медленно и неповоротливо направилась к малышке. Как будто она сама только что восстала из гроба, но ожили только руки и вели за собой все тело.

Будет деточка молчать,

Ей не велено кричать.

Кто же будет под землей

Мою деточку качать?

– Зачем ты, пастырь, мучаешь без того безумную мать?! – возмутилась повитуха. – Ты сомневался, что бездушное дитя похоронено? Хорошо, ты проверил – и нашел его на месте, в могиле. Так зачем ты вынул тело из гроба?! Зачем потревожил прах?

– Затем, что дитя могли подменить, – ответил игумен.

Реакция матери тоже была важна (хотя об этом Кай умолчал) – и эта ее реакция с его версией, к сожалению, не вязалась. Ведь Ольга вела себя так, будто, выглянув из-за завесы безумия, и правда увидела собственного ребенка, а не подменыша. И это означало, что, даже если девочку подменили, это сделала не она.

Кай пристально вгляделся в спину младеницы. По центру, между лопатками, вполне различимое даже на темной, задубевшей за шестнадцать лет коже виднелось родимое пятно гнили. Такой же формы и в том же месте, что и у Анны.