На подоконнике стояли пять фотографий в самодельных фанерных рамках, окрашенных разными красками. На одной Маша улыбалась широко и открыто, на другой Ольга — застенчиво, Света — с хитрой улыбкой, будто только что разыграла кого-то, а Наташа отвлеклась на чей-то голос и не глядела в объектив. На пятой — Зина смотрела с лёгкой обречённостью. Зину Мила тоже добавила к числу своих подруг, хотя она и не была из их компании. Но смерть объединила их и требовала уважения. Мила не протирала эти рамки — они были нужны не для чистоты, а для памяти. Без них в комнате потемнело бы.

Она щёлкнула выключателем на кухне, поправила абажур над столом — просто по привычке, хотя он висел ровно. Села на стул, подтянула ноги, но тут же вскочила: достала из холодильника лимон, нарезала тонкие кружочки и выложила на тарелку. Вернувшись к столу, посмотрела на часы и, хотя рядом никого не было, вслух произнесла время — без этого не обойтись.

Из соседней квартиры доносился глухой стук: старик-сосед передвигал шкафы и гонял мышей, потом и оттуда стихло. В этой тишине Мила слышала себя отчётливее, чем когда-либо.

Она попробовала печенье — рассыпчатое, с чуть влажной серединкой — получилось вкусно. Ей бы ещё гостя, а не только собственное отражение в фарфоре.

Взгляд упал на часы. Всё шло по расписанию. Мила встала, заглянула в прихожую — куртка на вешалке, туфли у порога — и вернулась. Этот порядок поддерживал её, как чужая рука под локоть на скользком тротуаре.

Она открыла ноутбук — на экране появилась фотография: они с девчонками на пляже, за неделю до того, как всё началось.

Чай был горячим, но не обжигающим. Мила сделала глоток и посмотрела на кресло напротив. В нём когда-то сидели подруга, соседка, мама в детстве. Теперь оно стояло пустым — продавленная подушка и ни одного живого голоса рядом.

Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Перед внутренним взором мелькнули лица — те, кто ещё здесь, и те, кого уже нет, подруги и случайные знакомые, но всегда женщины. Смех, разговоры, пляжные крики, совместные вечера за этим столом. Ей показалось, что стоит протянуть руку — и пальцы коснутся чьего-то запястья, тёплого и живого.

Мила открыла глаза. Свет лампы падал на крошки от печенья — она аккуратно смахнула их в ведро. Расправила салфетку, сдвинула сахарницу на место — и только после этого выдохнула, как будто сервировка наконец прошла проверку.

Но за окном чайки всё так же кричали, туман опускался на море, а город сжимался до размеров одной квартиры, одного кухонного стола. Мила встала, подошла к раковине, вылила вторую, остывшую чашку — она больше не понадобится. Подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу пульсировали жёлтые пятна фонарей, тёмные силуэты домов, где за каким-нибудь окном кто-то, может быть, так же ждал.

Лампочка под потолком отбрасывала свет на фотографии. Женщины на снимках улыбались ей из другого лета, а она стояла здесь одна, с чаем и выпечкой, которой было не с кем поделиться. Завтра всё повторится — две чашки, печенье пополам, пустое кресло напротив — и так до тех пор, пока за дверью не раздастся чей-нибудь голос.

Мила потушила свет, и коридор встретил её привычным скрипом половиц.

Звонок в дверь раздался мягко, даже как-то округло — старый советский звонок, чей звук за годы оброс таким количеством воспоминаний, что стал частью квартиры наравне с трещинами и скрипами. Мила замерла на секунду, привычно поправила рукав кофты и двинулась к двери — не спеша, будто заранее знала, кто за ней стоит.

За последние недели она ожидала звонка каждый вечер. Привычка встречать гостей или, по крайней мере, быть готовой к их появлению была у Милы в крови: в её доме ни разу не случалось так, чтобы человек стоял на пороге и не был впущен. Тем более она его ждала.

Плечи опустились, она выдохнула, на лице появилась мягкая улыбка, и в голосе мелькнуло едва уловимое облегчение, когда она прошептала: «Наконец-то…»

Открыв дверь, Мила жестом пригласила гостя войти, отступила вглубь квартиры, почти не глядя на него — важнее было не сбить привычную последовательность вечера.

Гость прошёл внутрь, снял обувь, повесил куртку на крючок. Всё происходило без слов, плавно — годами отработанный ритуал, где каждое движение знакомо обоим.

— Садись, — сказала Мила, не оборачиваясь, уже направляясь к плите. — Сейчас свежий чай заварю.

Гость сел за стол, чуть сдвинув чашку, которая, по её сценарию, должна была ждать именно его. Он не делал лишних движений — просто смотрел, как она отрезает лимон, раскладывает печенье, добавляет в чай сахар из старой сахарницы, которую ещё мама притащила с дачи в конце девяностых.

— Как на улице? — спросила она, не столько ради информации, сколько, чтобы заполнить повисшую паузу.

— Свежо, но не холодно, — ответил он. — Чайки с ума сходят, но уже не так, как на прошлой неделе.

— Значит, к дождю, — она улыбнулась и села напротив.