— Поговорить с Петром, — Сомов вложил удостоверение обратно во внутренний карман, движение мягкое, не угрожающее. — Это не допрос. Просто разговор. Он не задержан, не обвиняется. Чисто формальный опрос.

Кира не шевельнулась — стояла в дверях, загораживая собой всё, что за ней. Сомов видел таких женщин раньше: они делаются стеной только тогда, когда за спиной есть кто-то, кто не выдержит удара сам.

— Я не враг, девочка, — сказал он тихо, с той особой интонацией, которую приберегал для самых трудных случаев. — Я просто хочу поговорить.

Что-то в его голосе — может, искренность, может, усталость — заставило Киру сдаться. Она сняла цепочку и открыла дверь, впуская его в небольшую прихожую, освещённую тусклой лампой под потолком.

— Петя на кухне, — сказала она, и это прозвучало одновременно как приглашение и предупреждение: он здесь, но я рядом.

Квартира была маленькой, но уютной. Чистые полы, на стенах — фотографии моря в простых рамках. Кирины, догадался Сомов. Глаз у неё был хороший — каждый снимок ловил что-то такое, что обычно проскальзывает мимо внимания: чайку, замершую в закатном свете, рябь на мокром песке, силуэт старой лодки в утреннем тумане.

Петя сидел за кухонным столом, разбирая коллекцию ракушек. Они лежали ровными рядами на белом полотенце — разные по форме, размеру и цвету, но все чистые, отмытые от песка, высушенные на солнце. Некоторые были похожие на миниатюрные блюдца, другие скручивались спиралями, третьи напоминали причудливые раковины улиток. Он поднял голову, когда Сомов вошёл, — в широко раскрытых глазах не было страха, только вопрос.

— Здравствуйте, Петя, — сказал Сомов, останавливаясь у порога. — Помните меня? Мы встречались на площади, когда я только приехал в город.

— Да, — кивнул Петя. — Вы тот человек с конфетами. Который ищет плохого человека.

Сомов улыбнулся, доставая из кармана жестянку. Щелчок крышки разрядил напряжённую тишину кухни.

— Угощайтесь, — он протянул открытую банку.

Петя не колебался. Его рука потянулась к леденцам с детской непосредственностью. Он выбрал один — жёлтый, лимонный — и начал разворачивать его с необычайной тщательностью, стараясь не порвать фантик. Движения были осторожными, почти ритуальными.

Кира стояла у плиты, скрестив руки на груди. Всем своим видом она говорила одно: никуда я отсюда не уйду. Сомов понимал её, но видел и другое — при ней Петя будет подбирать слова, не потому что боится, а потому что привык её беречь.

— Кира Николаевна, — мягко произнёс Сомов, — не могли бы вы сделать нам чаю? День был длинный.

Она поняла его манёвр, но спорить не стала. Просто включила чайник, каждым движением показывая: я всё ещё здесь, я всё слышу. Сомов благодарно кивнул и сел напротив Пети.

— Расскажите мне, Петя, — начал он без предисловий, — где вы обычно бываете днём? Куда ходите?

Петя отправил леденец в рот, медленно перекатывая его языком, прежде чем ответить.

— С Кирой, — сказал он, и этих двух слов ему хватало за глаза, словно больше ничего объяснять и не нужно. Потом, вспомнив, что нужно быть точнее, добавил: — Или дома. Или на пляже. Мы с Кирой ходим на пляж каждое утро. Я собираю ракушки, а она фотографирует. Потом мы завтракаем. Потом иногда я иду с ней в магазин. А иногда остаюсь дома и смотрю в окно на море. Или раскладываю ракушки. Как сейчас.

Говорил он просто, но не бедно. Слова для Пети были, как те же ракушки — он брал только нужные, укладывал одно к одному, и ни одного лишнего. Каждое предложение — законченная мысль, без украшений и двусмысленностей.

— А в лес вы ходите? — спросил Сомов.

— Нет, — Петя покачал головой. — В лесу темно. И тихо неправильно. И ракушек там нет.

Сомов принял ответ молча. Петя не боялся леса — он просто не видел в нём смысла. Три причины, и ни одна не про страх. Лес был за границей его мира, и всё тут.

— Расскажите мне о ваших ракушках, — Сомов указал на коллекцию.

Лицо Пети просветлело. Он бережно взял одну из ракушек — маленькую, почти идеально круглую, с перламутровым отливом внутри.

— Я собираю их. Каждый день по одной, — объяснил он. — Но не все подряд. Только особенные. Которые говорят со мной.

— Говорят? — мягко переспросил Сомов.

— Не словами, — Петя нахмурился, подбирая правильное объяснение. — Они просто… правильные. Я знаю, когда вижу. Вот эта, — он показал маленькую раковину, похожую на спираль, — напоминает мне мамины серёжки. А эта, — он указал на плоскую светло-розовую, — как солнце, когда оно только выходит из моря. Каждый хороший день — ракушка. Так я их помню.

— А плохой день? — спросил Сомов.

Петя замер. Его пальцы, державшие ракушку, чуть дрогнули. Он опустил глаза, будто ища ответ среди своей коллекции.

— Плохой день — без ракушек, — сказал он тихо, и Сомов на секунду замолчал.