— Следующей?! — Протасов побледнел. — Вы думаете, будет ещё?

— Уверен, — кивнул тот. — И скоро. Интервал сокращается: две недели, десять дней — сколько будет в следующий раз? Неделя? Дней пять?

Сомов посмотрел на часы и пошёл к выходу из раздевалки, жестом позвав напарника за собой. Снаружи их ждало яркое летнее солнце — неуместно весёлое для такого дня.

Сомов щурился от света, его круглое лицо с припухшими веками казалось непроницаемым. Он достал из жестяной коробочки последний леденец и медленно развернул обёртку.

— Знаете, что я вам скажу, Виктор Николаич, — произнёс он, глядя куда-то поверх головы Протасова. — Этот убийца не остановится. И, боюсь, придётся побегать, прежде чем мы его возьмём.

Квартира Димы пропахла несвежим бельём и немытой посудой — воздух застоялся в углах, не находя выхода даже через приоткрытое окно. Когда-то здесь жили двое — Дима и Маша. Теперь каждая вещь — от оставленной на столике расчёски до пары женских кроссовок у двери — была как заноза, напоминая о том, что уже не вернётся.

Дима сидел неподвижно в продавленном кресле, которое Маша грозилась выбросить каждую весну и каждую осень. Тяжёлые рабочие ладони, всегда занятые делом, теперь просто лежали на коленях, сжатые в кулаки. Глаза, покрасневшие то ли от слёз, то ли от бессонницы, смотрели в одну точку на стене — туда, где висела фотография с их поездки к морю три года назад. На ней Маша смеялась, запрокинув голову, пока Дима поднимал её над волнами. Снимок был немного засвечен, но им это нравилось — казалось, что солнце тоже попало в кадр.

Звонок прозвенел дважды, потом ещё раз, настойчивее. Входную дверь пришлось отпирать — Дима теперь запирался на два оборота.

Ваня переступил порог первым, держа бутылку виски и пакет, из которого тянуло острым запахом шаурмы из забегаловки на углу. Обычно живое лицо застыло — он был растерян и неумело пытался это скрыть.

— Здорово, механик, — сказал Ваня голосом, в который пытался втиснуть бодрость. Получилось фальшиво. — Принёс тебе пожрать. Знаешь, что мой дед говорил? «На поминках за двоих едят — за себя и за того, кто ушёл».

Дима вернулся в комнату, рухнул в кресло и снова уставился в стену, даже не повернув головы к гостю, только мускул на щеке дёргался.

Ваня поставил пакет на стол среди грязных чашек и переполненной пепельницы — Дима не курил до прошлой недели, теперь высаживал по пачке в день. Гость потоптался возле кресла, затем хлопнул друга по плечу — жест, который всегда работал между ними. Сейчас он не сработал. Дима даже не шевельнулся.

— Эй, слушай, я тут анекдот новый узнал, — Ваня усмехнулся, но улыбка вышла кривой и ненастоящей. — Приходит мужик к психиатру и говорит: «Доктор, у меня в голове голоса». А тот отвечает: «И что они говорят?» Мужик: «Да ничего не говорят, они просто у меня в голове листают журналы и молчат».

После шутки стало только тяжелее. Где-то капала вода из неплотно закрытого крана — методично, секунда за секундой, отмеряя время в пустой квартире.

Ваня провёл ладонью по волосам, взъерошивая их ещё больше. Наигранное веселье сошло с его лица, и осталось то, что было под ним — испуг, растерянность, беспомощность.

— Извини, чувак. Я не знаю, что говорить.

Дверь снова открылась, впуская Колю и Свету. Они вошли тихо, почти неслышно. Света держала букет полевых цветов — не лилий и не хризантем, а простых ромашек и колокольчиков, собранных, скорее всего, по дороге. Коля нёс пакет с продуктами — практичный, как всегда.

Они кивнули Ване, поставили цветы в пустую банку из-под кофе — единственное, что сошло за вазу в этой квартире. Затем Света села на подлокотник кресла, осторожно коснулась Диминой руки, не говоря ничего. Просто давая знать: я здесь, мы здесь.

Коля опустился на пол возле журнального столика, привалился спиной к стене. Худые плечи ссутулились. Он достал из кармана смятую пачку сигарет — в любой другой день это бы удивило всех, ведь Коля не курил. Но сегодня никто не удивился и не спросил. Он щёлкнул зажигалкой, затянулся, выпустил дым в сторону окна — осторожно, как человек, не привыкший к сигарете.

— Мы принесли еды, — сказал он негромко, без вступления и без причины.

Дима наконец шевельнулся — еле заметно дёрнул головой, то ли кивок, то ли попытка стряхнуть наваждение. Пересохшие, потрескавшиеся губы разомкнулись.

— Я не хочу есть, — голос прозвучал хрипло, будто Дима не говорил несколько дней. Возможно, так и было.

Света чуть крепче сжала его запястье, не говоря ни слова. Глаза у неё были сухими, но покрасневшими — она уже выплакалась дома, одна, как делала всегда. Коля протянул Диме сигарету — тот взял, не глядя, затянулся глубоко, закашлялся.