За окном квартиры Киры и Пети догорал рыжий, яркий закат. Лучи проникали сквозь тонкие занавески, ложились на стены тёплыми пятнами. Здесь, в маленькой квартире на третьем этаже, воздух был лёгким, пахло лавандой и свежезаваренным чаем. Петя сидел на диване, ссутулившись над своей коллекцией ракушек, и тишина между ним и Кирой была не гнетущей, а спокойной — тишина людей, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

Кира наблюдала за Петей из кухонного уголка, делая вид, что занята заваркой, хотя на самом деле просто хотела дать ему пространство. С тех пор как они узнали о Маше, Петя стал проводить больше времени со своими ракушками — перебирал их, пересчитывал, и в этом простом, повторяющемся действии находил опору.

Сейчас он держал одну — маленькую, бледно-розовую с едва заметным перламутровым отливом. Кира знала эту ракушку, сороковую в коллекции. Маша помогла найти её в прошлом месяце, когда их компания была на южном пляже. Маша, которая теперь никогда не поможет найти ни одной ракушки. Никогда не засмеётся, не поправит выбившуюся из хвоста прядь, не поморщит нос от слишком горячего чая. Маша, которая стала третьей.

— Маша не любила эту ракушку, — вдруг сказал Петя, не поднимая глаз. — Говорила, что она слишком простая. А я говорил — нет, она особенная. Видишь, если посмотреть на свет, внутри как будто что-то живёт.

Кира подошла, села рядом, соприкасаясь с Петей плечом. Он поднёс ракушку к настольной лампе, поворачивая так, чтобы свет проникал внутрь, — и действительно, в глубине перламутровой спирали что-то дрожало, переливалось.

— Ольга всегда говорила, что ракушки — это дома, где больше никто не живёт, — продолжал Петя, и голос его был тихим, чуть хриплым, но спокойным. — Но дома помнят тех, кто в них жил. Поэтому, когда берёшь ракушку, нужно с ней разговаривать. Уважать её память.

Он замолчал, поглаживая ракушку большим пальцем — бережно, осторожно, как живую.

— Ольга была добрая, — сказал он после долгой паузы. — Когда делала уколы, всегда говорила, что я самый храбрый пациент. И конфеты приносила. Лимонные. Кисло-сладкие, с начинкой. А Маша… Маша была сильная. Вот такая.

Петя сжал свободную руку в кулак, показывая силу, и Кира невольно улыбнулась — жест был таким по-детски искренним, таким Петиным.

— Однажды, когда мы были маленькие, — продолжал Петя, — какие-то мальчишки отобрали у меня книжку. А Маша пришла и отобрала её назад. Трое мальчишек, а она одна. Но они испугались. Потому что Маша никогда не боялась. Она и в этот раз не боялась. Я знаю.

Последние слова он произнёс совсем тихо, но с такой убеждённостью, что у Киры перехватило дыхание. Она обняла Петю, осторожно, не желая его спугнуть. Он прижался к её руке — не цепляясь, не требуя ничего, а с той доверчивостью, какая бывает между людьми, которые научились утешать друг друга молча.

Кира погладила его по волосам. За эти недели они притёрлись друг к другу, научились угадывать, что нужно другому, находить покой в простых, ежедневных вещах. Петя знал, что Кира любит кофе без сахара по утрам, а вечером — травяной чай с ложкой мёда. Кира знала, что Петя всегда ест хлеб, отламывая маленькие кусочки, а не откусывая, и что прежде чем уснуть, он должен трижды похлопать подушку.

Эта квартира стала для них единственным местом в городе, где ещё можно было дышать. Здесь горе выражалось по-другому: в том, как Кира ставила на полку новую ракушку, найденную на пляже;, в том, как Петя без просьбы заваривал ей чай, когда она допоздна работала над фотографиями, в том, как они сидели на балконе, глядя на море, и молчание между ними было привычным и тёплым.

— Я думаю, что Маша и Ольга сейчас где-то вместе, — вдруг сказал Петя, возвращая ракушку на полку, к остальным. — Может быть, на каком-то большом пляже, где никогда не кончается лето.

Кира кивнула, не находя слов. Вера Пети была простой и ясной — без сомнений, без мучительных «за что?» и «почему?».

— Чай готов, — сказала она, поднимаясь. — И есть печенье с корицей, которое ты любишь.

Петя улыбнулся — впервые за весь вечер. Улыбка была усталой, но настоящей, и у Киры от нежности сжалось горло.

Тем временем в квартире Димы свет был приглушён до минимума — горела только лампа в углу, отбрасывая на стены длинные неровные тени. Воздух стоял тяжёлый от табачного дыма и запаха спиртного, у стены выстроились пустые бутылки.

Мила убрала тарелки с почти нетронутой едой. Движения у неё были механическими, без привычной энергии. Дима сидел в том же кресле, в той же позе, только теперь смотрел на стоящий перед ним на столике стакан с водкой — полный, нетронутый, будто даже поднести его ко рту было слишком большим усилием.