Маша ударила первой. Правая рука — та, что годами посылала теннисный мяч с предельной силой, — взметнулась в коротком, резком замахе. Удар пришёлся в нижнюю челюсть — сильный, точный, поставленный. Человек отшатнулся, но не упал.

— Ты охренела? — прорычал он и потёр челюсть. В голосе смешались удивление и ярость.

Маша не ответила. Нырнула под его руку, попыталась проскользнуть к выходу из душевой. Но мокрый кафель оказался ненадёжным — нога поехала по скользкой плитке, и она потеряла равновесие. Доли секунды хватило — он схватил её за плечо, развернул к себе.

— Нет! — крикнула Маша и снова замахнулась для удара.

На этот раз он был готов. Перехватил её руку в воздухе, сжал запястье с такой силой, что Маша невольно вскрикнула от боли. Другая рука легла ей на горло — не сжимая, пока просто удерживая, чтобы знала место.

Их тела были так близко, что она чувствовала его дыхание на лице — частое, возбуждённое. От него пахло одеколоном, дешёвым, терпким, и чем-то ещё, чего Маша не могла определить. Или не хотела.

— Отпусти меня, — процедила она сквозь зубы. — Меня ждут. Меня скоро начнут искать.

Пальцы на горле сжались сильнее. Глаза сузились, в них мелькнуло что-то, от чего Маше стало по-настоящему страшно. Не просто страх перед насилием — страх перед тем, что в этих знакомых глазах не было сейчас ничего человеческого, только ровный, занятый интерес.

Маша ударила его коленом в пах — точно, сильно, без сомнения. Хватка на горле ослабла, и она рванулась к выходу. На этот раз почти получилось — уже видела дверь душевой, уже тянула руку к ручке

Удар пришёлся в затылок. Не кулаком — чем-то тяжёлым, металлическим. В глазах потемнело, ноги подкосились. Последнее, что Маша почувствовала до того, как сознание её покинуло, — как тело падает на холодный кафель, а вода из душа бьёт в лицо и мешается с кровью.

Он засмеялся тихо, но смех в мёртвой тишине раздевалки разнёсся гулко и страшно. Металлический щелчок пряжки — звук, который Маша слышала в жизни сотни раз, — теперь стал знаком того, что сейчас будет. Он склонился к ней, и теперь ни хлорка, ни горячий пар не могли заглушить резкий, животный запах мужчины и его одеколона. Она не чувствовала его, но если бы пришла в себя, почувствовала бы сразу.

Он опустился на колени и начал укладывать обмякшее тело так, как ему было нужно: сначала раздвинул ей ноги, потом одной рукой поправил бедро, другой — откинул голову, чтоб не мешала. Маша была тяжёлой, но он двигал ею с привычной методичностью — будто укладывал уже много лет.

Дыхание у мужчины стало частым и хриплым, и он больше не пытался себя сдерживать. Вода стекала по волосам Маши, по лицу, мешалась с тонким ручейком крови у виска, но он не обращал внимания — его интересовало другое, сейчас, в эту минуту. Он вцепился в неё так, что на коже тут же выступили красные пятна от пальцев. Мокрый кафель холодил ей спину, мышцы не сопротивлялись, и для мужчины это была самая сладкая форма власти — полная, безотзывная, абсолютная.

Когда он соединился с ней, девушка не издала ни звука — только дёрнулась всем телом, будто отдалённый спазм пробежал по нервам. Он зажал ей ладонью рот и нос так, что в какой-то момент подумал: задохнётся прямо сейчас, и ему даже не придётся ничего доделывать, всё сложится само. Но потом ослабил хватку: не хотел, чтоб всё закончилось вот так, слишком быстро. Даже прикрывал ей лицо ладонью от горячей воды, чтобы не захлебнулась раньше времени.

Всё происходило в тишине, в которой фоновый шум воды сделался мерным, монотонным, как звук за стеной. Он делал то, зачем пришёл, не торопясь — время для него остановилось. Ни одной мысли, только механика, только сцепка тела и плитки, только рваное дыхание и биение собственного сердца. Вода лилась ей на лицо, скатывалась по щекам и шее, смывала и кровь, и пену, и, кажется, саму Машу по чуть-чуть.

Когда он закончил, испытал облегчение — будто выдохнул разом всю копившуюся годами злость, всю изжогу и обиду.

Когда Маша пришла в себя, сначала почувствовала боль — тупую, пульсирующую, заполнявшую всю голову. Потом холод под щекой. И только потом до неё дошло. Она лежала на полу душевой, мокрая, голая, с гудящей от боли головой. Вода всё ещё лилась из душа, но стала ледяной.

Маша попыталась пошевелиться и сразу пожалела — тело отозвалось новой волной боли. Не только голова — болело всё, снизу доверху. Попробовала сфокусировать взгляд, поднять голову.

Насильник сидел на корточках рядом, смотрел на неё холодно и с интересом — так дети рассматривают раздавленного жука. Перебирал пальцами её волосы, пробовал на ощупь.

— Очнулась, — сказал он без удивления, без выражения. — Хорошо. А то я думал, тебя придётся добить без разговора.

Маша попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Или не хотело слушаться — каждое движение отдавалось болью, тупой и острой одновременно. Внутри всё горело, будто кто-то прошёлся наждачной бумагой по самым нежным местам.