— Можно? — спросил Сомов и сразу сел на край стола. Руки у него были ухоженные, с аккуратными ногтями, а из кармана торчала жестяная банка — та, из которой он в прошлый раз доставал карамельки. На Петю он не смотрел, будто того не существовало. Зато смотрел на бумагу, которую держал перед собой.

— Пётр, тебе знакомо слово «алиби»?

Петя пожал плечами.

— Это когда ты был в другом месте, когда что-то случилось, — пояснил Протасов.

— Я был у Милы. Потом дома. Могу позвать Киру — она скажет.

— А раньше — в день, когда убили Зину? Где ты был?

Петя задумался.

— Я не помню дату.

— Тогда расскажи, что делал в тот день.

— Я ходил за лекарством. Потом ждал, когда Кира закончит работу.

— Кто продавал лекарство?

— Зина.

— Она была добрая?

— Она смеялась, когда я рассказывал, — Петя сжал губы. — А иногда улыбалась, если я приносил ей конфеты. Я никогда не хотел ей зла.

— Но тебе было неприятно, когда она смеялась?

— Мне было хорошо. Она смеялась не плохо.

— Ты когда-нибудь злился на неё?

— Я не злюсь. Я не умею.

Протасов кивнул, потом долго смотрел на страницу и делал пометки. Петя смотрел на него и думал, что они оба заняты одним и тем же — каждый заполняет пробелы, только Протасов в блокноте, а Петя в голове.

— А Ольга? — спросил Протасов.

— Она делала мне уколы. Она не смеялась.

— Тебе было приятно у неё на приёме?

— Мне нравилось, что она не задаёт вопросов.

— В тот день, когда её убили, ты был в больнице?

— Нет. Я был на пляже. Потом пошёл домой. Потом пил чай.

— С кем?

— С Кирой. Всегда с Кирой.

— Ты умеешь врать? — спросил Сомов, перебивая ход допроса.

Петя поднял глаза. Врать — это сложно. Он пытался врать, когда мама запрещала есть сладкое, и всегда попадался. Даже если молчать, всё было написано на лице — мама говорила, что у него уши краснеют первыми.

— Нет, — сказал Петя. — У меня не получается.

— Почему?

— Не знаю. Мозг не разрешает.

Сомов хмыкнул. Протасов записал это тоже, отдельной строкой.

— Ты ходил гулять в лес?

— Нет, — Петя замотал головой. — Там жуки и змеи. Я боюсь змей.

— Но Свету Ильину убили в лесу, — мягко напомнил Протасов. — Почему, как ты думаешь, она пошла туда?

— Может быть, за грибами, — Петя сказал это с уверенностью, потому что Света сама рассказывала, что любит грибы.

— Ты был с ней?

— Нет.

— Тебя там не было?

— Нет.

Повисла плотная пауза. Петя почувствовал, что начинает замерзать, хотя в комнате было душно.

— Почему, как ты думаешь, убили всех этих женщин? — спросил Сомов.

Петя впервые за долгое время посмотрел не в пол, а в лицо Сомова.

— Потому что кто-то на них злился. Или потому, что кто-то хотел, чтобы их больше не было.

— Ты хочешь, чтобы кого-то больше не было?

— Нет.

— А почему тогда улики указывают на тебя? — тихо спросил Протасов, и голос его впервые за весь допрос дрогнул, стал глуше, словно вопрос стоил ему усилий.

Петя не знал, что ответить. Он только чувствовал: это из-за того, что он всегда на виду, что его легко заподозрить, ведь он не такой, как остальные, и от этого всем проще думать о нём плохо.

Он хотел сказать: это ошибка, но проглотил слова, потому что боялся, что они прозвучат глупо.

— Ты знаешь, что у тебя непростое положение? — спросил Сомов, и в голосе его появилось что-то вкрадчивое, от чего Пете захотелось отодвинуться.

— Нет, — сказал Петя, но по спине прошёл холодок, как бывало в квартире после скандала.

В кабинет вошёл Дима. Петя его знал: он ремонтировал велосипеды, всегда говорил громко, но смеялся по-настоящему. Сегодня на нём были рабочие штаны с пятнами масла, а рукава закатаны до локтей, будто готовился не к допросу, а к драке.

— Можно войти? — спросил Дима.

— Заходи, — сказал Протасов. — Садись.

Дима сел на край стула, глядя прямо на Петю. Глаза у него были красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами — видно, что не спал.

— Я просто скажу, — начал Дима, и Петя впервые почувствовал, что боится. — Я всегда знал, что с тобой что-то не так. Я помню, как ты таскал Маше цветы, даже когда она не хотела с тобой разговаривать. Помню, как ты ходил за Светой по пятам. А теперь все думают, что ты — жертва. Но ты — не жертва. Ты всех нас держишь за дураков.

— Я не держу, — тихо сказал Петя, но Дима не слушал.

— Ты всегда был рядом, — продолжал Дима, не глядя ни на Протасова, ни на Сомова, только на Петю. — Даже когда тебя не звали. Маша говорила мне: «Он странный. Он всегда тут». А теперь её нет.

Петя почувствовал, что у него горят уши. Он захотел уйти, прямо сейчас, чтобы не слышать этого больше, но не знал, можно ли.

— Вы спросите кого угодно, — Дима обернулся к Протасову. — Петя — последний, кто видел Милу. До этого — Ольгу. До этого — Зину. А теперь и Свету. Всегда рядом. Всегда.

— Ты уверен? — спросил Протасов.