Разговор тёк ровно, почти убаюкивающе. Протасов спрашивал, Кира отвечала — подробно, охотно, стараясь ничего не упустить. Рассказывала о пляже, о ракушках, о «Маяке», о том, как Петя всегда возвращается к обеду, как раскладывает находки по полочкам, как заботится о каждой, даже самой маленькой и невзрачной. Всё это были мелочи, детали их совместной жизни — но произнесённые вслух, перед чужим человеком с блокнотом, они зазвучали иначе, как будто стали частью протокола.

И вдруг Протасов перестал писать. Аккуратно положил ручку на страницу, закрыл блокнот и отодвинул в сторону. Движения были ровные, неторопливые — так складывают инструменты, когда работа окончена и начинается что-то другое.

— Спасибо, — сказал он. — Вы очень помогли.

Кира кивнула, не понимая, почему вдруг стало не по себе. Протасов поднялся — не резко, а нехотя, словно нарочно медлил. Сделал шаг в её сторону, потом ещё один. Кира отступила, чувствуя, как спина упирается в край стола.

— Что… — начала она, но слова застряли в горле.

Протасов подошёл ближе. Они стояли почти вплотную, и Кира могла разглядеть мельчайшие черты его лица — морщинки вокруг глаз, едва заметную родинку на щеке, идеально выбритую линию подбородка. Лицо, которое она видела десятки раз, — и которое сейчас казалось незнакомым, будто его надели поверх настоящего.

Не спеша, почти небрежно Протасов достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. Ракушка — белая, с розоватым отливом, в прозрачном полиэтиленовом пакете. Он положил её рядом с Петиной синей чашкой — и ракушка в казённом пакете рядом с чашкой выглядела так, как фотография с места преступления, случайно попавшая в семейный альбом.

— Знаешь, Кира, — сказал Протасов, и голос его стал мягче, интимнее, — я сейчас оставлю здесь кое-что. Петину вещь. И все поверят, что это он. Все уже верят. Осталось только подтвердить.

Кира посмотрела на ракушку, потом на его лицо — и увидела то, чего не замечала раньше. Глаза были пустые, стеклянные, и зрачки не двигались, когда он говорил, — он смотрел не на неё, а сквозь. Эти же глаза смотрели на Петю во время допроса, эти же руки перекладывали протоколы на столе в кабинете, эти же губы проговаривали правильные фразы о законе — а на самом деле ничего этого не было, был только расчёт.

— Это вы, — прошептала она. — Всё это время это были вы…

Протасов не ответил. Просто наклонился ближе, и Кира почувствовала его дыхание на своём лице — тёплое, ровное, совершенно спокойное.

Дальше всё произошло быстро. Протасов шагнул вперёд — одно резкое движение, и его руки уже сжимали её запястья. Кира попыталась вырваться, но хватка была железной. Он навис над ней, прижал спиной к столешнице — так сильно, что дерево впилось в рёбра, перехватив дыхание.

— Нет! — закричала Кира, пытаясь вывернуться. — Отпусти!

Но перед ней уже стоял другой человек. Лицо оставалось спокойным, даже отстранённым, а движения стали резкими, выверенными до миллиметра. Когда Кира попыталась ударить локтем, он перехватил её руку и заломил за спину — профессионально, без лишних усилий. Боль пронзила плечо, вырвав из горла короткий отрывистый звук.

Синяя чашка с маяком закачалась от толчка, но не упала. Запах лаванды смешался с запахом чужого пота. Кира продолжала сопротивляться — билась, извивалась, пыталась дотянуться до чего-нибудь тяжёлого. Пальцы потянулись к ручке ножа, но Протасов заметил и резко дёрнул её за волосы, откидывая голову назад.

— Тише, — произнёс он, и в голосе не было ни злости, ни раздражения — только размеренное, рабочее спокойствие, от которого делалось ещё страшнее. — Всё будет хорошо. Просто расслабься.

Кира ткнула его локтем в живот, почувствовала, как хватка на мгновение ослабла, и рванулась вперёд. Почти выскользнула, но Протасов был быстрее. Рука обхватила её за талию, приподняла и с силой швырнула на пол. Удар отозвался болью во всём теле, но думать об этом было некогда — Кира уже перекатывалась, пытаясь подняться на четвереньки.

Она попыталась отползти к двери, но он был уже рядом. Навалился всем весом, одной рукой прижал к полу, другой начал рвать одежду. Ткань трещала, поддаваясь его силе, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками — не от холода, от страха. Кира царапалась, кусалась, пыталась ударить коленом, но Протасов предвидел каждое её движение — блокировал удары и продолжал методично раздевать её, рывками сдирая одежду, деловито и сосредоточенно.

— Перестань, — сказал он, когда она попыталась вцепиться ему в лицо. — Ты только делаешь хуже.

Он перевернул её лицом вниз, прижал щекой к полу. Одной рукой удерживал запястья, другой скользнул к поясу брюк. Кира почувствовала, как что-то холодное и твёрдое впивается в бок — кобура. Служебное оружие, которое сейчас упиралось ей в рёбра не как угроза, а как напоминание: сопротивление бесполезно.

Но она продолжала бороться — зубами, коленями, локтями, всем, что ещё слушалось. Потому что сдаться — значило признать, что этот человек победил. А она не могла ему этого позволить.