Протасов сорвал с неё последние лоскуты одежды, обнажив тело, но она не чувствовала холода — адреналин бушевал в крови. Его руки скользнули по её бёдрам, раздвигая их грубо и привычно, как будто он делал это не впервые и знал наперёд, где будет больнее всего. Кира из последних сил попыталась вывернуться, но Протасов лишь сильнее вжал её лицо в пол, почти лишив возможности дышать.

— Всё кончится скоро, — произнёс он где-то совсем рядом с ухом, и голос звучал тихо, почти задушевно, как будто он утешал больного ребёнка. — Просто расслабься.

Но Кира не собиралась расслабляться. Даже сейчас, когда тело было прижато к полу, а руки скручены за спиной, она не переставала бороться.

И в этот момент дверь распахнулась.

Звук был настолько неожиданным, что Протасов замер. Кира почувствовала, как его тело напряглось, как рука дёрнулась к кобуре. Но было уже поздно.

Петя стоял в дверном проёме. В руках он сжимал ракушку — новую находку, которую спешил показать Кире. Лицо у него ещё хранило выражение радости, но рот уже приоткрылся, и глаза стали расширяться, наполняясь чем-то тяжёлым и тёмным. Он увидел Киру на полу — почти голую, с синяками на запястьях и щеке. Увидел Протасова, навалившегося на неё, с расстёгнутой ширинкой. Увидел разорванную одежду, разбросанные вещи, свою любимую синюю чашку, лежащую на боку рядом с белой ракушкой в полиэтиленовом пакете.

Кира смотрела на Петю и пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хриплый прерывистый звук. Протасов медленно поднимался, отпуская её запястья, но Кира уже не замечала этого. Она видела только Петю — побледневшее лицо, пальцы, сжимающие ракушку так сильно, что пальцы побелели, и этот его взгляд, из которого радость ещё не успела уйти, а ужас уже пришёл.

Петя двинулся вперёд — не бегом, а неровным, рваным шагом. Три шага — и вдруг рванулся. Врезался в Протасова плечом, сбил его с Киры. Оба рухнули на пол — Протасов с глухим стоном, Петя с криком, от которого у Киры заложило уши: так не кричат от злости, так кричат, когда внутри рвётся что-то, чему нет названия.

Кира откатилась в сторону, натягивая на себя остатки одежды. Тело горело от боли, в висках стучала кровь, но она впилась ногтями себе в ладонь и заставила себя смотреть — потому что если она сейчас отключится, если закроет глаза, потом не простит себе этого.

На полу кухни шла неравная битва. Протасов, выбитый из равновесия первым ударом, быстро оправился — крупнее, тяжелее, и руки у него работали по-другому, натренированные годами задержаний и допросов. Когда Петя попытался ударить снова, Протасов блокировал и ответил — коротким точным ударом, без замаха. Кулак врезался Пете в лицо с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз по ней, оставляя на обоях кровавый след.

Кира закричала — долго, пронзительно. Попыталась встать, подбежать к нему, но ноги не держали. Протасов между тем поднялся. Одёрнул костюм, смахнул с рукава пыль и с той же размеренностью, что и во время допроса, направился к Пете.

Петя сидел, прислонившись к стене. Из носа и разбитой губы текла кровь, но глаза были ясными. Он смотрел на Протасова без страха. Когда тот приблизился, Петя медленно, с видимым усилием поднялся. Пошатнулся, но устоял. Выпрямил спину, поднял руки, сжал кулаки — и встал так, как вставал, когда Кира впервые увидела его на пляже: широко расставив ноги, упёршись в песок, словно его оттуда не вытащить.

— Не тронь её, — сказал он, и голос его не дрожал.

Протасов покачал головой, как будто разговаривая с ребёнком.

— Ты не понимаешь, что происходит. Уйди, пока не поздно.

Но Петя не двинулся с места. Стоял между Протасовым и Кирой — широко расставив ноги, выставив вперёд кулаки, — и по его лицу было видно, что он не слышит слов, не оценивает угрозу, не думает ни о чём, кроме одного: она — за его спиной.

Протасов вздохнул, как человек, которому надоело объяснять очевидное, и шагнул вперёд. Быстро, без лишних слов. Кулак метнулся Пете в рёбра. Удар пришёлся с такой силой, что Кира услышала хруст — короткий, сухой, как ломающаяся ветка.

Петя согнулся пополам, схватился за живот, из горла вырвался хриплый свистящий выдох. Лицо исказилось от боли, но ноги держали. Он не упал.

Протасов на мгновение замер. Потом ударил снова — наотмашь, с разворота, в челюсть. Голова Пети дёрнулась назад. Кровь брызнула на стену. Петя пошатнулся, но устоял, и медленно, по сантиметру, выпрямился. Поднял голову. Посмотрел Протасову в глаза.

— Нет, — сказал он. — Я не уйду.

Протасов покачал головой. Лицо у него на секунду обмякло, как будто он не злился, а просто устал от того, что приходится делать.

— Сам виноват, — произнёс он и замахнулся снова.

На этот раз он не церемонился. Удары шли один за другим — в живот, в рёбра, в лицо. Петя отбивался как мог — неуклюже, без системы, пропуская два удара из трёх, но после каждого поднимался, вставал обратно и снова поднимал руки, хотя пальцы уже плохо сгибались.