Они ушли. На лестнице заглохли тяжёлые шаги. Через несколько минут тишина в квартире стала такой плотной, что было слышно, как тикают настенные часы и как от ветра шоркает по откосу подоконника ветка липы.

Кира подошла к окну. Внизу, на тротуаре, стояли двое в форме и Петя. Он не оглядывался — просто стоял между ними, с ракушкой в кулаке. Она была белой, с лёгким розовым налётом. Очень похожа на ту, что нашли рядом с телом Светы.

Кира подумала: если Петя и есть чудовище, то она — чудовище в квадрате, потому что готова простить ему всё. Убийство. Ложь. То, что она, возможно, никогда не узнает правды.

Она стояла у окна, пока они не скрылись из виду. Потом пошла на кухню, заварила чай и не притронулась к нему. Чай остыл, лаванда в банке на подоконнике тоже выдохлась — запах из кухни ушёл, и без него квартира показалась совсем пустой.

Кира тихо сидела, глядя в чашку, потом взяла с подоконника одну из ракушек Пети и долго держала в ладони, пока не наступил день.

Кабинет Протасова находился в дальнем крыле отдела, где потолки пожелтели от времени, а флуоресцентные лампы мерцали неровно. Пахло здесь затхлым запахом бумаг и сигаретного дыма, пропитавшим стены, воздух и даже пластик дешёвых стульев.

Петя сел на стул аккуратно, как садятся в первый раз в чужую машину: не зная, выдержит ли и куда деть руки. Правая ладонь сжимала ракушку — единственное, что ещё связывало его с утром, с домом, с Кирой. Он посмотрел вверх — лампа тихо гудела, свет бил в глаза. Стены выцвели, местами были потёртые пятна, а окно — одно, под самым потолком, с толстой решёткой. Сквозь стекло виднелась полоска неба, серая, как чай с молоком. Петя методично осмотрел всё: батарею, мусорную корзину, стопку папок, ручку, стакан с чаем. От чая шёл слабый запах лимона.

— Пётр, — сказал Протасов, и Петя впервые посмотрел на него прямо. Голос был ровный, ничего не обещавший и ничем не грозивший — так говорят люди, которые задают одни и те же вопросы по десять раз в день. — Скажи, почему ты вчера заходил к Миле Романовой?

Петя подумал секунду, потом ответил честно:

— Она позвала пить чай. Я пришёл.

— Во сколько?

— Семь ноль-ноль.

— Сколько ты там был?

— Не помню, — сказал Петя. — Я пил чай и ел печенье. Мила рассказывала про свою работу. Потом я ушёл домой.

— Ты был там один? — Протасов смотрел в блокнот, не на Петю.

— Один.

— Всё время?

— Да.

— Ты уверен?

Петя кивнул. Он не понимал, зачем спрашивать дважды.

— Ты знал, что с Милой что-то случилось?

Петя покачал головой.

— Когда ты ушёл, она была жива? — вопрос прозвучал так, будто на него не обязательно отвечать.

— Да, — Петя пожал плечами. — Она сказала: «До завтра». И помахала рукой.

Пауза. Протасов сделал пометку в блокноте, затем положил ручку и уставился в пространство над Петиной головой, будто прислушивался к чему-то, чего в комнате не было.

— Тебя видели выходящим из квартиры Милы в 19:50. Подтверждаешь?

— Да, — Петя кивнул, хотя не понимал, что именно подтверждает. Он всегда выходил одинаково — аккуратно прикрывая дверь, чтобы не хлопать.

— Что было после?

— Я пошёл домой. У меня есть маршрут. Я всегда хожу по одной стороне улицы, чтобы не попасть под машину.

— Дома кто-то был?

— Кира. Она готовила ужин.

— Она видела, как ты пришёл?

— Да, — снова кивок.

Протасов сделал новую пометку. Потом взглянул на Петю — впервые внимательно. Глаза у Протасова были светлые, цвета выбеленного песка, и казалось, что он не столько смотрит, сколько запоминает.

— Ты когда-нибудь обижал Милу? — спросил он тихо.

Петя даже не понял вопроса.

— Обижал — это как?

— Делал ей больно. Кричал, толкал, бил, — терпеливо разъяснил Протасов.

— Нет, — сказал Петя. — Я никогда не делаю больно.

— Никогда?

— Нет, — Петя хотел бы сказать больше, но ничего не добавил. Он держал ракушку так крепко, что пальцы побелели.

— А если кто-то злится на тебя? Ты что делаешь?

Петя подумал:

— Иду домой и не выхожу на улицу.

— Когда ты злился последний раз?

Петя пожал плечами.

— Я не злюсь. Я просто не люблю, когда громко кричат.

— Когда Мила на тебя громко кричала?

— Она никогда не кричала. Она делала чай с двумя пакетиками, если видела, что мне грустно.

В кабинет постучали. Протасов не спешил открывать, но потом впустил Сомова — Петя запомнил его по прошлому опросу: странные ботинки и запах мёда.