Без формальностей.

Без «Лада».

Просто — ты.

У меня перехватило дыхание. Даже злость дрогнула от этой простой смены обращения.

Я смотрела на экран и не отвечала.

Через минуту пришло второе:

Я понимаю, что ты злишься. И понимаю за что. Но я всё равно хочу знать, что ты дома.

Господи.

Ну как на него нормально сердиться, если он в самый неудобный момент умеет сказать ровно то, что цепляет живое?

Я всё-таки ответила:

Дома.

Он прочитал сразу.

Пауза.

Потом:

Спасибо.

И ещё через секунду:

Можно я приеду завтра?

Вот так.

Не вломится.

Не поставит перед фактом.

Спросит.

И именно это почему-то добило сильнее, чем всё остальное.

Я прикусила губу и долго смотрела на текст.

Не знаю.

Ответ был почти мгновенный.

Тогда я узнаю это завтра. Спокойной ночи, Лада.

Я закрыла глаза.

— Он тебя не отпустит, — тихо сказала Кира из дверного проёма кухни.

Я вздрогнула.

— Подслушивать нехорошо.

— Ты сидишь с лицом женщины, которой мужчина пишет как взрослый человек, а не как трусливый кретин. Я обязана это оценить.

— Он всё равно поступил неправильно.

— Да.

— И это нельзя просто так забыть.

— Да.

— И что мне с этим делать?

Кира пожала плечами.

— Слушать себя. Только не ту часть, которая хочет наказать его за ошибку. А ту, которая понимает, готова ли ты пережить с ним сложный разговор, не рубя сразу всё под корень.

Я подняла кружку, сделала глоток уже остывшего чая и уставилась в окно.

Мне нужно было пространство. Время. Воздух.

Но где-то глубоко внутри я уже знала: завтра он приедет. И я всё-таки открою дверь.

Потому что между нами случилось слишком много настоящего, чтобы всё закончить на одной, пусть и болезненной, недоговорённости.

--

Лада.

Утро субботы началось с тишины. Не той уютной, в которую хочется нырнуть с пледом и кофе, а настороженной. Будто сам день стоял под дверью и ждал, кто первым дрогнет.

Я проснулась рано, хотя спала плохо. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, как потенциальный источник нервного срыва. Я не трогала его до тех пор, пока не приняла душ, не собрала волосы и не сварила себе кофе. Хотелось хотя бы пару часов пожить как нормальный человек, у которого нет в груди незавершённого разговора размером с катастрофу.

Не получилось.

В 09:14 пришло сообщение.

Я приеду к двенадцати. Если не откроешь — уеду. Но лучше открой.

Я смотрела на экран и чувствовала, как снова злость перемешивается с чем-то слишком живым.

Он не спрашивал «можно?». Но и не навязывался. Формально оставлял мне выбор. По сути — уже стоял под порогом внутри моей головы.

Кира, конечно, была в курсе. Потому что я, как взрослая, самодостаточная женщина, первым делом написала ей скрин.

Ответ прилетел сразу:

Открывай. Но не прощай быстро. Мужчины должны потеть за важные разговоры.

Я прыснула.

Спасибо, мать Тереза.

Я не Тереза. Я прокуратура.

К двенадцати я успела трижды поменять футболку, дважды переделать хвост и один раз всерьёз подумать, не выйти ли из дома вообще. Только вот бежать было уже некуда. Он всё равно догнал бы — если не на лестничной площадке, то внутри меня.

Ровно в 11:59 раздался звонок в дверь.

Я открыла не сразу. Нарочно. Секунд через пятнадцать.

Роман стоял на пороге с таким лицом, будто ночь у него была не лучше моей. Пальто, тёмный свитер, сдержанность на месте, но взгляд — тяжёлый. Усталый. И очень собранный.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Можно войти?

— Пока не знаю.

Он кивнул.

— Справедливо.

Мы молчали. В прихожей было тихо, только в кухне щёлкнул остывающий чайник.

— Я не за извинением приехал, — сказал он.

У меня непроизвольно вскинулась бровь.

— Смелое начало.

— Я приехал за разговором. Извиниться я тоже могу. Но если начну с этого, ты подумаешь, что я хочу быстро закрыть тему и успокоить свою совесть.

Чёрт.

— А ты не хочешь?

— Нет. Я хочу, чтобы ты поняла, как это было с моей стороны. И сама решила, можешь ты с этим жить или нет.

Я отступила от двери.

— Заходи.

Он вошёл, снял пальто и повесил его так спокойно, будто не был на грани. Но в движениях чувствовалось напряжение — то самое, которое у него копится не в суете, а в челюсти, в плечах, в слишком ровном голосе.

Мы прошли на кухню. Я осталась стоять у окна. Он — у стола.

— Говори, — сказала я.