Глава 14. Правило, которое стоит нарушить

В коридоре замка было тихо — из-за ночного нападения слугам велели экономить факелы, и Анна шла почти на ощупь, ведя рукой по каменной стене. Где-то далеко хлопали двери — Люсьен выпроваживал магов, королевский лекарь ругался на сквозняки, а Фориан... Фориан молчал, и это было страшнее всего.

Но сейчас Анне было плевать.

Она толкнула дверь в спальню Леонарда без стука.

Внутри горела одна свеча — на прикроватном столике, отбрасывая дрожащие тени на лицо графа. Он лежал на боку, обнажённый по пояс, с перевязкой из белого льна. Правой рукой он сжимал край простыни, левой — подушку, и, казалось, пытался убедить мир, что не чувствует боли.

Люсьен предупредил Анну, что несмотря на то, что раны Леонарда заросли, боль он будет чувствовать еще несколько дней.

— Ты должна спать, — сказал Леонард, не открывая глаз. — Третий час ночи.

— Как и ты.

Анна закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко в повисшей тишине. Она подошла к кровати, краем глаза отмечая, что свечи в канделябрах не зажжены, шторы не задёрнуты — словно он ждал рассвета, боясь закрыть глаза.

Она подошла к его кровати.

Он смотрел на неё глазами с красными прожилками лопнувших сосудов, с такой усталостью, что Анне захотелось заплакать. Но она сдержалась. Слёзы сейчас были бы лишними.

— Сегодня я мог тебя потерять, — сказал он тихо.

Анна коснулась его лица. Пальцы скользнули по небритой щеке, по скуле, по тонкому шраму у виска. Он не отстранился. Наоборот, прикрыл глаза, будто это прикосновение было тем, чего он долго ждал.

Анна наклонилась, касаясь губами его лба. Кожа была горячей.

— Знаешь я нарушила своё главное правило., — прошептала она ему в висок.

— Какое?

— Не влюбляться в графа ни при каких обстоятельствах.

Леонард открыл глаза. В них больше не было усталости. Там разгоралось что-то новое — тёмное, жаркое, давно подавляемое.

Он ухмыльнулся.

— Анна у тебя есть последний шанс уйти, — предупредил он, но они оба понимали, что этого шанса у неё нет. Не было с той самой минуты, как она переступила порог его комнаты.

Леонард, превозмогая боль в перевязанном плече, рванул её к себе. Анна не устояла — потеряла равновесие и упала ему на грудь. Задев тем самым его плечо. Сильная боль пронзила Леонарда. Но он казалось не замечал её вовсе, а может в этот момент она ему только нравилась.

Анна почувствовала его.

Сквозь тонкую простыню, разделявшую их тела, под её бедром набухло всё его естество — твёрдое, горячее, нетерпеливое. Желание Леонарда было таким плотным, почти осязаемым, что она ощущала его каждой клеткой своего тела.

И её собственное тело ответило тем же.

Где-то внизу живота разлилась тянущая, сладкая тяжесть. Каждый миллиметр её кожи, прижатой к нему, горел. Соски затвердели, касаясь грубой ткани её ночной рубашки, и Анна прикусила губу, чтобы не застонать.

— Между нами никогда не было правил.

Он не ждал ответа. Его руки — сильные, властные — легли на её запястья, и Анна даже не успела пикнуть, как он перевернул их, словно она была не живым человеком, пушинкой.

Девушка оказалась на спине, прижатая к мягким простыням его тяжёлым, горячим телом. Грудь к груди. Бедро к бедру. И везде, где их кожа соприкасалась, вспыхивали искры.

Запах, исходящий от него, ударил в голову.

Не просто запах чистого мужского тела — нет. В нём было что-то первобытное, звериное. Гранит и гроза. Анна вдохнула глубже, и перед глазами поплыло — она чувствовала себя так, будто впервые в жизни действительно дышит.

Его рука — левая, здоровая — скользнула вниз, властно задирая подол её ночной рубашки. Тонкая ткань поползла вверх, скрипя и разрываясь, открывая сначала колени, потом бёдра, потом живот. Воздух комнаты коснулся разгорячённой кожи, и Анна выгнулась от этой лёгкой, щекочущей прохлады.

Но прохлада длилась недолго.

Его пальцы — тёплые, с грубыми мозолями от меча и упряжи — коснулись её бедра, медленно, почти мучительно неспешно двинулись вверх, очерчивая каждый изгиб. Анна замерла, не дыша. Каждое прикосновение оставляло на её коже огненный след.

Его ладонь легла на её грудь.

Девушка выдохнула — резко, со свистом, когда его пальцы накрыли её набухшую плоть. Он не сжимал, не торопился. Он просто держал её, будто взвешивая, изучая, запоминая.

— Ты дрожишь, — заметил он, и в его голосе прозвучала хриплая, почти звериная нежность.

— От холода, — соврала она, и он рассмеялся — тихо, опасно, будто раскат грома где-то вдалеке.

— Лжёшь.