Послушно переставляю ставшие ватными ноги. Всё внутри дрожит от предвкушения. Возбуждение раскалённой лавой разливается по телу, кожа горит, низ живота окатывает жаром.

Каждый нерв будто оголён.

Хочется запомнить этот момент. Здесь темно и тихо, будто мы совсем одни. Беснующаяся стихия где-то далеко, в параллельной реальности.

Поднявшись на третий этаж, Алекс приоткрывает дверь в мою спальню, и мы бесшумно проходим внутрь. Он сразу идёт к колыбели, заглядывает туда. Стоит несколько секунд, глядя на спящую Нику.

Я жду, что последует дальше, готовая уже ко всякому.

Но только не к дружескому чмоку в губы!

Убедившись, что дочь спокойно спит, Миллер возвращается ко мне, коротко целует и произносит так тихо, что едва могу разобрать его слова сквозь стук капель по крыше:

— Я, наверное, тороплюсь.

Испытываю острое, леденящее разочарование. По мне, так он, наоборот, затормозил слишком резко!

— Я так не считаю, — пытаюсь слабо возражать.

Непроизвольно обхватываю себя руками, когда он делает шаг к двери. Хочется крикнуть, чтобы остался. Схватить его за руку, прижать к себе, заставить снова смотреть на меня с тем же желанием, что несколько минут назад. Но оно будто растворилось в ночном сумраке.

Унизительно как-то просить мужчину остаться, когда он явно собирается уйти. Даже если этот мужчина — отец твоего ребёнка. Особенно если это он. Я боюсь выглядеть навязчивой, отчаявшейся.

Он оборачивается у двери, задерживает взгляд на моём лице. Кажется, что передумал уходить. Но нет, бесшумно переступает через порог и закрывает за собой дверь.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, ошарашенная. Возбуждение никуда не делось, оно теперь смешано с обидой и разочарованием.

Всё тело ноет от неудовлетворённого желания. Мне хочется, чтобы он был здесь. Сейчас. Хочу прикасаться к его коже, чувствовать его руки на себе, слышать дыхание. Хочу вскочить, выбежать в коридор, догнать его и броситься на шею.

Но не двинусь с места. Если мужчина хочет женщину, он разве уходит вот так? После таких поцелуев на кухне?

Мне уже кажется, что это была просто жалость.

А все его слова о том, что мы с Никой его, — что это было?

Я плетусь к креслу у окна и забираюсь в него, поджав ноги.

Мне кажется, что, если разденусь сейчас и лягу спать — признаю своё полное поражение. Поэтому натягиваю плед с подлокотника до самого подбородка. Сижу какое-то время, уставившись в тёмное окно, за которым без перерыва мелькают вспышки молний.

Гроза не утихает, она разбушевалась с новой силой. Такая вакханалия творится снаружи, что становится по-настоящему страшно.

Этот дом крепкий, интересно? Нас ветром вместе с ним не унесёт, как в мультике?

* * *

Ослепительная вспышка болезненно бьёт по глазам.

Я инстинктивно жмурюсь, но свет настолько ярок, что будто прожигает веки насквозь.

Почти одновременно раздаётся звук. На гром даже не похоже, скорее, треск. Ударная волна бьёт в барабанные перепонки, отдаваясь болью в висках.

Меня сковывает животный ужас.

Вжимаю голову в плечи, пригибаюсь. Всё тело напрягается до дрожи. Сердце отчаянно колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Весь дом вибрирует, дребезжат стёкла в оконных рамах.

И наступает тишина. Глубокая, давящая.

Я ничего не слышу. Кажется, напрочь оглохла. Перед глазами плавают зелёные и фиолетовые пятна. Стою посреди комнаты, ошарашенная, пытаюсь понять, что произошло.

Первая здравая мысль, пронзающая всё тело иглами паники — где моя Ника?!

Я поворачиваюсь к колыбели. Движения заторможенные, словно в кошмарном сне. Из кроватки доносится жалобный крик.

Слышу его будто сквозь толщу воды, со дна глубокого колодца. Бросаюсь к дочке, чуть не падая, споткнувшись о край пледа, ноги слушаются плохо. Руки дрожат, когда беру малышку на руки.

— Тихо, тихо, зайка, — бормочу, прижимая её к груди. Глажу по спинке, успокаивая. Сама продолжаю трястись, будто в ознобе.

Вдох. Выдох. Спокойно. Ребёнок не должен чувствовать, как мне страшно.

Остальные звуки возвращаются постепенно. Сперва приглушённый, словно сквозь вату, шум дождя. Следом потрескивание, какое-то шипение. Точно такое же, как от большого костра, когда горят сырые дрова.

Меня ещё сильнее пробирает дрожь.

Нужно посмотреть, что творится на улице, но боюсь подойти к окну. Инстинктивно пячусь к стене, прижимая дочь крепче.

Ника больше не кричит, только всхлипывает, уткнувшись носом мне в шею. Что делать? Бежать? Остаться здесь?

Дверь в спальню резко открывается. В проёме внушительная фигура Миллера. Он всё ещё в джинсах и футболке. Не успел раздеться и лечь. Выражения его лица мне в полутьме не видно.

Он молча бросается к нам. Твёрдые, тёплые руки обнимают нас с дочкой. И я наконец делаю первый глубокий вдох полной грудью.