— Черные розы держатся на клятвах женщин, — сказала она. — На тех, которые дали под давлением.

— Да.

— Значит, завтра, чтобы пройти к комнате с закрытым глазом, мне придется назвать их имена.

Рейнар напрягся.

— Не тебе одной.

— Рейнар…

— Не чтобы забрать у тебя. Чтобы стоять рядом.

Она смотрела на него и слышала, как осторожно он выбирает слова. Как удерживает привычные «я сделаю», «я запрещаю», «я решу». Как будто каждый правильный ответ давался ему через боль.

Хорошо.

Пусть учится через боль.

Она тоже училась не бесплатно.

— Ты знаешь имена? — спросила она.

— Нет.

— Тогда как поможешь?

Он помолчал.

— Знаю одно.

Элиана поняла.

— Илария.

Имя матери Рейнара мягко легло между ними.

Огонь в камине стал тише.

— Ты готов назвать ее? — спросила Элиана.

Рейнар отвернулся к окну.

За стеклом не было луны. Ночь стояла темная, почти черная, и только море шумело внизу, как огромное невидимое существо.

— Не знаю.

Честно.

Не гордо.

— Я помню ее голос, — сказал он после паузы. — Не лицо. Лицо стерлось. Портрет закрыли, когда мне было восемь. Сказали, что мне станет легче, если не видеть. Но голос… иногда слышу. Особенно когда в доме горит белый огонь.

Элиана не двигалась.

— В галерее дом показал мне обрывок, — сказала она. — Ты был маленький. Она сказала: если тебе скажут, что она ушла, ищи ее в пепле.

Рейнар закрыл глаза.

Сильно.

Будто слова физически ударили.

— Она говорила так?

— Да.

Его рука на подлокотнике сжалась.

— Мне сказали, она пыталась открыть сердце дома через меня. Что я был ключом. Что она сошла с ума от печати и хотела забрать меня с собой в огонь.

Элиана тихо сказала:

— Теперь мы знаем, что похожими словами оправдывали и Аделию.

— Да.

— Ты верил?

Рейнар открыл глаза.

В них была такая старая боль, что Элиана впервые ясно увидела не только мужчину, который предал ее, а мальчика, которому однажды объяснили, что материнская любовь была угрозой.

— Я был ребенком, — сказал он. — Сначала верил, потому что взрослые говорили это одинаково спокойно. Потом перестал верить. Потом снова заставил себя поверить, потому что иначе пришлось бы признать, что я прожил рядом с теми, кто убил ее или стер.

— Моргарт?

— Он был со мной в ту ночь.

Элиана вспомнила видение: женщина у детской, белый свет из зеркала, слова о пепле.

— Что ты помнишь?

Рейнар долго молчал.

Она уже думала, что он не ответит. Но он заговорил.

Медленно.

— Мне снилась дверь. Я проснулся от ее голоса. Мать стояла у моей кровати и пыталась развязать что-то на моем запястье. Мне было больно. Я плакал. Она говорила, чтобы я не смотрел в зеркало. А я смотрел, потому что в зеркале был отец. Он умер за год до этого, но в зеркале он улыбался и звал меня. Я хотел к нему.

Элиана почувствовала холод.

Схема та же.

Мертвый, любимый, недостижимый голос в отражении.

— Мать закрыла зеркало своим телом, — продолжил Рейнар. — Потом вошел Моргарт. И еще люди совета. Он схватил меня. Я помню ее руки в крови. Помню, как она кричала мое имя. Помню белую ленту на полу.

— Ленту?

— Да.

Он посмотрел на нее.

— Такую, как на Мире.

Элиана медленно выдохнула.

Рейнар склонил голову.

— Мне сказали, мать привязала ее ко мне. Что она хотела использовать меня как ключ. Но если верить тому, что мы видели…

— Она пыталась снять.

Он кивнул.

Молчание стало тяжелым.

Не пустым. Наполненным.

Элиана вдруг поняла, почему Рейнар так боялся печати. Не просто из легенд. Не просто из рассказов Моргарта. В самой глубине его памяти хозяйская сила была связана с ночью, кровью, криком матери и убеждением, что любовь может вдруг стать опасностью.

Это объясняло.

Не оправдывало.

Объясняло.

— И после этого ты решил, что лучше выгнать меня до рассвета, чем однажды увидеть меня в такой же комнате? — спросила она.

Он посмотрел на нее.

— Да.

— И решил привести Селесту, потому что она обещала безопасный способ удержать дом?

— Моргарт обещал. Селеста подтверждала. Род Морренов якобы знал, как снять нагрузку с хозяйской печати.

— Они знали, как ее украсть.

— Да.

Он не отвернулся.

Это стало его новой тяжестью — не отворачиваться, когда правда уродлива.

Элиана встала и подошла к камину.

— Ты понимаешь, что сделал?

— Да.

— Не вообще. Не «я виноват». Не «я испугался». Ты понимаешь, что, пытаясь не повторить историю матери, ты почти повторил историю тех, кто ее уничтожил?

Рейнар побледнел.

— Да.

Слово прозвучало так тихо, что камин треснул громче.

Элиана закрыла глаза.