Она хотела, чтобы он спорил. Чтобы сказал что-нибудь властное, глупое, защитное. С этим было бы легче. Можно было бы ударить ответом. Можно было бы удержаться в чистой злости.

Но он не спорил.

Он видел.

И от этого боль становилась не меньше, а сложнее.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала она.

— Я тоже.

Она повернулась.

— Тебе нельзя так отвечать. Ты же всегда знаешь.

Он впервые за вечер чуть усмехнулся. Без радости, но живо.

— Видимо, плохо знал.

— Очень.

— Да.

Снова молчание.

Рейнар поднялся, но не подошел ближе.

— Завтра в оранжерее я пойду с тобой.

— Мы уже говорили…

— Не потому что ты слабее. Не потому что я решаю. Потому что часть клятв связана с моей матерью. С моей кровью. С моим страхом. Если ты будешь называть имена, а я останусь за дверью, дом снова возьмет только с тебя.

Элиана хотела возразить.

И не смогла сразу.

Потому что в этом был смысл.

Неприятный.

Но смысл.

— Ты можешь не выдержать, — сказала она.

— Могу.

— Тогда розы возьмут твой страх.

— Пусть.

— Это не героизм, Рейнар.

— Я знаю. Это долг.

— Долг перед родом?

Он покачал головой.

— Перед матерью. Перед детьми. Перед тобой.

Она отвернулась.

Слишком много.

Слишком быстро.

И все равно недостаточно, чтобы смыть вчерашний ужин.

— Не говори красиво, — сказала она. — Я сейчас не вынесу красивых слов.

— Тогда скажу просто. Я пойду. Если ты позволишь.

Она медленно обернулась.

Если ты позволишь.

Вот оно.

Слово, которого не было в их браке три года.

— Я подумаю.

Он кивнул.

— Это честно.

— И если пойдешь, будешь слушать меня.

— Да.

— Не совет. Не Моргарта. Не свой страх. Меня.

— Да.

Она смотрела на него, ожидая, что он добавит «но».

Он не добавил.

В тишине камин стал теплее.

Не белым. Обычным золотым.

Элиана села обратно за стол, потому что ноги снова напомнили о дне, ночи, оранжерее, ленте и пепле. Рейнар заметил.

— Тебе нужно спать.

— Мне нужно прочитать документы.

— Ориан читает.

— Ориан не был продан по этим документам.

Рейнар замер.

Элиана сама не ожидала, что скажет это вслух.

Он медленно сел обратно.

— Твой отец.

— Да.

— Я не знал условий.

— Знаю.

— Но воспользовался ими.

Элиана посмотрела на него.

Он сам сказал.

Без ее удара.

— Да, — ответила она.

Рейнар принял и это.

— Что ты хочешь сделать с ним?

Вопрос был простой.

Но он открыл такую пропасть, что Элиана долго не могла ответить.

Отец был далеко. В родовом доме Вейров, который теперь казался ей не домом, а местом, где ее готовили как вещь к передаче. Можно было послать письмо. Призвать его на совет. Отобрать содержание, которое он получил за нее. Публично разоблачить. Заставить смотреть, как дочь, которую он считал удачно пристроенной, стоит с печатью дома, купленного ее кровью.

Можно было многое.

Но под всей злостью лежал маленький, стыдный вопрос: почему ты так сделал со мной?

И еще более стыдный: ты хоть когда-нибудь любил меня?

Она ненавидела себя за этот вопрос.

Но он был.

— Пока ничего, — сказала Элиана. — Если я сейчас начну думать о нем, не смогу думать о детях.

— Хорошо.

— Ты мог бы сказать, что нужно действовать сразу.

— Мог бы.

— Почему не сказал?

Рейнар посмотрел ей в глаза.

— Потому что учусь спрашивать.

Нечестно.

Нельзя было так.

Нельзя было за один вечер приходить к ее двери с кровью на руке, с правдой о матери, с признаниями, с неловкими просьбами и такими ответами. У нее внутри не было места, куда это складывать. Там и так лежали развод, Селеста, дети, отец, печать, розы, мертвые женщины и завтрашняя луна.

Элиана встала слишком резко.

— Тебе пора.

Он тоже поднялся.

— Да.

Но не ушел сразу.

Смотрел на нее так, будто хотел сказать еще что-то и не имел права.

— Что? — спросила она.

— Я не приходил к тебе все эти годы не потому, что ты была мне безразлична.

Слова ударили неожиданно.

Элиана застыла.

Рейнар продолжил, уже тише:

— Это не оправдание. И не просьба. Просто… если завтра оранжерея покажет больше, чем мы выдержим, я не хочу, чтобы единственной правдой между нами осталось то, что я сказал за ужином.

Наш брак был ошибкой.

Она почувствовала, как старые слова снова поднимаются изнутри.

— А что должно остаться? — спросила она.

Рейнар не ответил сразу.

Потом сказал:

— Что я был трусом. Но не равнодушным.

Глупое сердце.

Глупое, уставшее, преданное сердце дрогнуло.