— В Грейнхольме конкретика обычно приходит после того, как кто-нибудь чуть не умер.
— Значит, скоро.
— Оптимистично, капитан.
Рейнар медленно шёл к дереву. Не касался его. Я шла рядом.
Чем ближе мы подходили, тем сильнее метка тянула кожу. Не болью. Зовом. В груди появилось странное чувство, как если бы кто-то далеко-далеко плакал, но не мог вспомнить, зачем.
— Стекло, — прошептала я. — Элиана писала о зелёном стекле.
Рейнар осмотрел стены оранжереи.
— Большинство панелей обычные. Но в центральном своде использовали изумрудное стекло. Оно проводит свет Сердца к дереву.
— Кто его делал?
— Стекольный дом Виттенов.
— Ларс?
— Его семья. Он сам был младшим сыном стекольщика. Потом стал управляющим. Слишком умный для мастерской, как говорил мой отец.
— А Арен Витт?
— Племянник Ларса.
Вот оно.
Я остановилась.
— Арен был племянником Ларса?
— Да.
— Почему ты не сказал раньше?
— Потому что не считал важным.
Он сам услышал, как это прозвучало.
Горько.
В Грейнхольме все слишком долго решали, что важно, а что можно сложить в дальний ящик.
— Ларс открыл дверь, — сказал Орин. — Арен был в оранжерее. Оба Виттены. Оба якобы мертвы.
— И оба связаны со стеклом, — закончила я.
Марта у двери тихо выругалась.
Рейнар поднял фонарь выше.
— Изумрудное стекло наверху. Но если оно хранит отпечаток, увидеть его можно только при свете Сердца.
— То есть?
Он посмотрел на дерево.
— Нужно разбудить его.
— Нет, — сказала Марта сразу.
Редкий случай: мы с Рейнаром оба одновременно повернулись к ней.
Она сжала скалку.
— Нечего мне так смотреть. Я не маг, но дурь узнаю. Девка и так еле на ногах, милорд неделю не спит, дом весь как котёл перед кипением, а вы сейчас будете будить больное древнее сердце в мёртвой оранжерее посреди ночи? Может, ещё Даррена позвать, чтобы уж весело?
— Никто не будет будить Сердце полностью, — сказал Рейнар.
— А частично оно само просыпается, да? Аккуратно, с извинениями?
— Марта права, — сказала я.
Рейнар посмотрел на меня.
— Тогда зачем мы здесь?
— Не нужно будить Сердце. Нужно попросить стекло показать то, что оно уже помнит.
— Изумрудное стекло отвечает на драконью кровь.
— И на очажную связь.
Он помрачнел.
— Нет.
— Я ещё не предложила.
— Уже предложили.
— Мне не нужно касаться дерева. Только стекла.
— Оно наверху.
— Не всё.
Я вспомнила сон. Зеркало. Зелёная трещина. Письмо. Южные покои.
В оранжерее тоже должно быть что-то не наверху.
Я обошла дерево по кругу, не приближаясь слишком близко. Лозы не шевелились, но следили. Я чувствовала это кожей. Рейнар шёл рядом, как тень с фонарём.
У корней, там, где стояла каменная чаша с пеплом, я увидела в земле тонкий блеск.
— Здесь.
Присела.
Рейнар резко сказал:
— Не руками.
Орин уже подал нож. Осторожно поддел землю. Под чёрной сухой коркой оказался осколок стекла. Небольшой, величиной с ладонь. Не прозрачный — зелёный, густой, будто в нём застыла капля лесного света.
Когда Орин достал его, осколок тихо зазвенел.
Не от движения.
Сам.
Метка на моём запястье вспыхнула в ответ.
— Вот дрянь, — сказала Марта. — Красиво, значит, точно дрянь.
Рейнар взял осколок через платок.
Стекло вспыхнуло.
Внутри на миг мелькнула тень — женская, белая, с поднятой рукой.
Рейнар застыл.
— Элиана.
Осколок потемнел.
Я протянула руку.
Он сразу отдёрнул стекло.
— Нет.
— Рейнар.
— Оно реагирует на меня. Этого достаточно.
— Оно показывает тебе её. Потому что ты ищешь её. А нам нужна ночь пожара.
— И вы думаете, вам оно покажет больше?
— Я думаю, она оставила письма не тебе одному. Она искала ту, кто услышит дом. Возможно, стекло тоже.
Он стоял неподвижно.
Борьба снова.
Страх против доверия.
Я уже знала его лицо в такие минуты. И впервые не стала давить. Просто протянула ладонь и ждала.
Долго.
Слишком долго.
Потом Рейнар положил осколок мне на пальцы.
— Если почувствуете боль — отпустите.
— Хорошо.
— Сразу.
— Хорошо.
— Лиара.
Я подняла глаза.
— Рядом, помню.
Он кивнул.
Стекло было холодным.
Сначала ничего не произошло. Только зелёный свет под кожей метки стал ярче. Осколок лежал на ладони тяжёлый, гладкий, будто не разбитый, а специально сделанный для руки.
— Покажи, — сказала я.
Стекло молчало.