— Стекло… оно сделало его похожим на Тави. Или пламя. Я не знаю. Ты вытащил его. Настоящий Тави был за кадками. Его отец…

Рейнар побледнел.

— Дариан вынес его.

— Да.

Орин выругался так тихо, что слово почти растворилось в воздухе.

Марта подошла ближе.

— А леди Элиана?

Я посмотрела на дерево.

Теперь я знала, куда смотреть.

Не на ветви.

Не на корни.

На ствол.

Там, где трещины складывались в странный узор. Я раньше думала — случайный. Но после видения увидела: это не трещины.

Это контур.

Женская фигура.

Вплавленная в дерево и стекло.

— Там, — прошептала я.

Рейнар проследил мой взгляд.

Сначала он ничего не понял.

Потом фонарь в его руке дрогнул.

В стволе изумрудного дерева, под чёрной корой, действительно была женщина.

Не тело. Не призрак. Не статуя.

Отпечаток.

Светлый силуэт, пойманный внутри зелёного стекла, которое проросло в древесину. Лицо почти неразличимо, руки подняты к груди, пальцы сжаты там, где когда-то была брошь. Волосы будто плыли внутри стекла тонкими золотыми нитями.

Элиана.

Не мёртвая в могиле.

Не святая на портрете.

Память, впаянная в Сердце.

Рейнар сделал шаг.

Потом ещё один.

Я хотела остановить его, но не смогла. Да и не имела права.

Он подошёл к дереву.

Остановился так близко, что мог коснуться.

Но не коснулся.

— Элиана, — сказал он.

Одно имя.

И в нём было всё, что не успело прозвучать два года назад.

Ствол дерева засиял.

Женский силуэт дрогнул внутри стекла.

На мгновение лицо стало яснее. Не прекрасное портретное, нет. Уставшее. Испуганное. Живое в самой своей последней правде.

Рейнар поднял руку.

Пальцы зависли у коры.

— Я не слышал, — сказал он. — Ты кричала, а я не слышал.

Стекло тихо звякнуло.

Не упрёком.

Ответом.

— Я спас не его, — прошептал он. — Я оставил тебя.

Голос сорвался.

И это сломало что-то во всех нас.

Орин отвернулся.

Марта вытерла лицо краем рукава и тут же пробормотала, что в оранжерее пыль.

Я стояла неподвижно, потому что любое движение могло оказаться лишним.

Рейнар опустил ладонь на ствол.

Я ждала вспышки.

Огня.

Боли.

Ничего страшного не произошло.

Только зелёный свет прошёл по дереву, мягкий, почти тёплый. Силуэт Элианы внутри стекла наклонил голову. Или мне показалось.

Рейнар закрыл глаза.

— Прости.

Одно слово.

Не для суда. Не для Даррена. Не для дома.

Для неё.

И, может быть, впервые за два года — для себя.

В ответ на мёртвой ветке раскрылись ещё два маленьких листа.

Я не выдержала и подошла ближе.

Не к дереву.

К нему.

Рейнар не повернулся, но когда я остановилась рядом, его рука нашла мою.

Сама.

Без приказа.

Без страха.

Метка на моём запястье вспыхнула, но он не отдёрнулся.

Мы стояли вдвоём перед женщиной в зелёном стекле.

Первой женой.

Не соперницей. Не святой. Не тенью между нами.

Свидетельницей.

Рейнар сказал тихо:

— Я искал виновного в себе, потому что так было проще.

— Проще?

— Да. Если виноват только я, значит, всё понятно. Наказать себя. Закрыть комнаты. Запретить имена. Не жить слишком громко. Но если виновных много… если я был неправ, но не чудовищем… тогда нужно жить дальше. А это оказалось страшнее.

Я сжала его руку.

— Она не хотела, чтобы вы горели вместо неё.

Он усмехнулся. Почти беззвучно.

— Она всегда говорила мягче, чем думала.

— В письмах уже не очень.

— Значит, смерть улучшила её слог.

Я вздрогнула от неожиданного смеха. Слабого, мокрого, совсем неуместного.

Марта за спиной сказала:

— Вот. Нормально. Если после таких дел люди ещё могут шутить, значит, есть надежда.

Орин подошёл к разбитому стеклу на полу.

— Нам нужно найти Арена и Ларса.

Рейнар открыл глаза.

— Да.

Он всё ещё держал мою руку.

— И Даррена, — добавила я.

— Даррен в замке.

Орин покачал головой.

— Я бы не поручился.

Все повернулись к нему.

— Перед тем как идти сюда, я отправил человека проверить гостевое крыло, — сказал капитан. — На случай, если лорд Сорель решит исчезнуть.

— И? — спросил Рейнар.

Дверь оранжереи резко распахнулась.

На пороге появился один из стражников, мокрый от бега, с лицом человека, который принёс плохие вести и надеется, что его за это не сожгут.

— Милорд!

— Говори.

— Лорд Сорель в своих покоях. Но… он требует официального свидетеля.