Иногда невыносимо, когда пыльная кладовая тварь мудрее тебя.
Я вышла в коридор.
Стражник у двери вытянулся.
— Леди Лиара?
— Мне нужно к лорду Рейнару.
— Миледи, он велел вас не тревожить до утра.
Я посмотрела на него.
Он сглотнул.
— То есть… велел, чтобы вас не тревожили. Не чтобы вы…
— Вот именно.
Стражник посторонился.
Рейнара я нашла не в спальне.
В кабинете.
Конечно.
Он сидел за столом, над картами, документами и маленьким тёмным футляром, который я узнала сразу. В нём было кольцо Элианы. Рядом лежала пуговица Кайра, несколько квитанций и раскрытый лист с печатью Сорелей.
Он поднял голову, едва я вошла.
Сначала на лице промелькнуло раздражение. Потом тревога. Потом он увидел моё выражение, письмо в руке и Горошину, который важно прошествовал за мной по ковру.
— Что случилось?
— Элиана оставила письма.
Рейнар медленно встал.
— Где?
— В южных покоях. И ещё в кладовой. У Горошины.
Дух кладовой расправил плечи.
— Горошина хорошо хранит.
Рейнар, к его чести, не стал спорить с существом, которое могло прятать ложки и, вероятно, судьбы.
— Вы читали? — спросил он меня.
— Одно. Оно было адресовано мне.
Его взгляд потемнел.
— И?
Я подошла и положила письмо на стол.
— Она пишет, что вы не убили её.
Он застыл.
Так страшно, что я пожалела, что сказала это прямо.
Но, может, некоторые правды нужно говорить без занавесок.
— Лиара.
Голос почти исчез.
— Она пишет, что вы были неправы. Молчали. Закрывали её от Сердца. Боялись. Но не убили.
Он смотрел на бумагу так, будто она могла ударить его сильнее любого меча.
— Элиана писала это?
— Да.
Он не взял письмо.
Руки у него были сжаты в кулаки.
— Прочтите, — сказала я мягко.
— Не сейчас.
— Рейнар.
— Если я прочту сейчас, — сказал он глухо, — я могу потерять возможность думать.
Вот за это я его почти полюбила.
За то, что не притворился камнем.
— Тогда пойдём за остальными, — сказала я. — Там есть письмо для вас. Его я читать не буду.
Он поднял глаза.
— Вы могли бы.
— Могла. Но Горошина сказал не воровать чужую боль.
Дух довольно кивнул.
— Мудро сказал.
Рейнар вдруг тихо, совсем коротко рассмеялся. Смех вышел надломленным, почти болезненным.
— Мой дом воспитывает меня через кладовую пыль.
— Она старается.
Горошина возмутился:
— Не пыль. Дух хранения!
— Прошу прощения, — сказал Рейнар.
Горошина опешил.
Я тоже.
Дух моргнул.
— Принято, — буркнул он, явно не зная, что делать с уважением. — Идём, пока не передумал быть хорошим.
В кладовую мы шли втроём.
Нет, вчетвером — у дверей нас догнал Орин. Он был в расстёгнутом камзоле, с мечом в руке и выражением человека, который устал удивляться, но не может остановиться.
— Ночная прогулка в кладовую? — спросил он.
— За письмами первой жены, спрятанными в ложках, — сказала я.
Орин помолчал.
— Надо было догадаться.
Рейнар коротко взглянул на него.
— Ты с нами.
— Я уже понял, милорд.
Кладовая ночью была совсем другой.
Днём она ворчала припасами, пылью и ложками. Ночью в ней чувствовалась глубина. Как будто мешки с мукой, бочки, банки и связки трав были не запасами, а свидетелями. Они стояли молча, но помнили больше, чем многие люди.
Горошина шёл впереди, важный и лохматый.
— Не свистеть, — напомнил он.
Орин тихо сказал:
— Я и не собирался.
— Все так говорят.
Дух привёл нас к дальней полке, где стояли старые деревянные ящики с надписью “ложки праздничные, не брать без Марты”. Разумеется, именно туда Горошина залез с видом полноправного владельца.
Он долго копался, ворчал, отбрасывал ложки, одну прижал к груди и прошептал “красивая, моя”, потом наконец вытащил плоскую жестяную коробку.
Коробка была перевязана потемневшей зелёной тесьмой.
Рейнар не двигался.
Я тоже.
Орин молча проверил коридор за дверью.
Горошина поставил коробку на стол между мешками с мукой и банками тмина.
— Белая леди сказала: “Когда придёт та, что даст сахар и не испугается ложек”. Горошина ждал.
— Долго ждал, — сказала я.
Он пожал плечами.
— Дома долго ждут.
Рейнар протянул руку к коробке.
Замер.
Потом всё же взял.
Тесьма развязалась легко.
Внутри лежали три письма.
На первом было написано: “Рейнару.”
На втором: “Если Арен жив.”