— Изумрудное Сердце — живая основа рода Вейр-Арденн. Его огонь питает защиту кряжа, замок, часть драконьей силы и всё, что здесь растёт, греется и помнит. Обычно с Сердцем связан дракон-хранитель. Сейчас это Рейнар.

— А теперь?

— Теперь Сердце протянуло вторую нить к тебе.

— Почему?

— Потому что Рейнар закрыт.

Слова ударили тихо, но точно.

Он не возразил.

— Его пламя сильное, — продолжила Асмера, — но сжатое. В нём много боли, вины, гнева. Сердце не может лечиться только тем, кто сам держит рану закрытой. Ты пришла с другой магией. Не громкой. Не боевой. Тёплой. Домашней. Ты не заставляешь огонь подчиняться. Ты напоминаешь ему, зачем он нужен.

Я смотрела на метку.

Зелёная линия едва заметно пульсировала.

— И это плохо?

— Это опасно.

Конечно.

В Грейнхольме всё хорошее сначала было опасно.

— Насколько?

Асмера помолчала.

И вот тут мне стало по-настоящему тревожно.

— Если связь укрепится сама, без защиты обряда, ты начнёшь чувствовать дом глубже. Не только очаги и шёпот стен. Боль камня. Страх людей под крышей. Память комнат. Голод Сердца. И не только чувствовать.

— А что ещё?

— Отвечать.

— То есть?

Рейнар наконец сказал:

— Если замку будет больно, больно будет вам.

Я повернулась к нему.

— Насколько больно?

Он не отвёл взгляд.

— Настолько, что вы можете не выдержать.

Очень хорошо.

Просто превосходно.

Я медленно села в кресло напротив Асмеры, потому что ноги снова решили обсудить со мной слабость.

Марта тут же сунула мне в руки кружку.

— Пейте.

— Там что?

— То, что не даст вам упасть со стула, пока мужчины драматично молчат.

Я послушно отпила.

Травы, мёд, немного ягод. Почти вкусно. После сегодняшних отваров — вообще праздник.

— Метка исчезнет? — спросила я.

Рейнар ответил слишком быстро:

— Да.

Асмера одновременно сказала:

— Нет.

Они посмотрели друг на друга.

Ну конечно.

— Очень помогает, — сказала я.

Асмера постучала пальцем по подлокотнику.

— Метка может потускнеть, если Сердце отступит. Но если оно уже выбрало, полностью след не уйдёт.

— А если разорвать связь?

Рейнар сказал:

— Можно.

Асмера резко повернула к нему голову.

— Можно и руку отрубить, если кольцо жмёт. Не всё, что возможно, разумно.

— Я не позволю ей рисковать жизнью ради замка.

Вот оно.

Опять.

Я поставила кружку на стол.

— Рейнар.

Он посмотрел на меня и сразу понял, что тон ему не понравится.

— Не начинайте.

— Поздно.

Марта пробормотала:

— Сейчас будет.

Я встала.

— Только что вы сказали “ей”, как будто меня нет в комнате.

— Я сказал о вашей безопасности.

— Нет. Вы снова сказали о решении, которое готовы принять за меня.

— Потому что вы не знаете цену.

— Так назовите цену.

Он шагнул ближе.

— Если связь развернётся полностью, Сердце может забрать вас. Не убить сразу. Хуже. Привязать к себе так, что каждый страх в этом доме станет вашим. Каждый пожар. Каждый шёпот. Каждая смерть, которую Грейнхольм помнит. Вы перестанете отличать свои чувства от чужих.

Я молчала.

Не потому, что нечего было сказать.

Потому что он говорил не приказом.

Наконец.

Грубо, страшно, но честно.

— Так уже было? — спросила я.

Асмера ответила:

— Было.

Рейнар резко повернулся к ней.

— Не надо.

— Надо, — сказала она. — Если хочешь, чтобы женщина делала выбор, не корми её половиной правды. Полуправда у нас уже убила достаточно.

Он побледнел.

Асмера продолжила:

— Моя дочь, мать Рейнара, была связана с Сердцем слишком глубоко. Она удержала замок во время зимнего разлома, когда твари с кряжа спустились к воротам. Выжили все. Она — нет. Тело осталось жить ещё год. Душа, можно сказать, сгорела в Сердце.

Я села обратно.

Теперь уже медленно.

— Простите.

— За что? Ты не ломала тот мир. Тебе теперь просто предлагают жить среди осколков.

Рейнар стоял у камина.

Пламя бросало зелёные тени на его лицо.

— Я был мальчишкой, — сказал он. — Помню только, что она перестала узнавать комнаты. Потом людей. Потом меня. Говорила с окнами, плакала, если в кладовой портилась мука, смеялась, когда в северной башне треснула стена. В последний месяц она не выходила из комнаты у очага. Сердце всё время звало её.

Я вдруг поняла.

Всё.

Его страх перед домом. Перед оранжереей. Перед моей способностью слышать стены. Перед тем, что я каждый раз иду на зов.

Он уже видел, как женщина уходит в дом и не возвращается.

Сначала мать.