В голове шумело от вина, от безудержного желания, от близости пышущего жаром тела, жаждущего слиться с моим. Где-то вдалеке прогрохотало. Сквозь зажмуренные блаженно веки, я увидела, как озарилось пространство. К нам двигалась гроза. Горячие ладони гладили мою кожу, уверенно, настойчиво, по-хозяйски изучали тело, не пропуская ни одной ложбинки и округлости, прошивая легкими разрядами тока, будоражили, разгоняли и без того бешено бегущую по венам кровь. Снова бабахнуло, почти совсем рядом, и я на секунду открыла глаза, чтобы увидеть сразу несколько гигантских, ярких молний, зигзагами перечертивших мглу наш нашими головами. Его потемневшие глаза тоже искрились крошечными молниями, когда он склонялся, целуя меня, а гром все усиливался. В воздухе разливался запах озона. И в момент нашей высшей точки блаженства словно горящие стрелы крест-накрест разодрали черное небо на несколько частей, раскрасив их в фиолетово-красные и желтые кривые лоскуты, и одновременно раздался оглушительный, всеобъемлющий, громогласный залп, от которого содрогнулась земля под нашими телами. Мы лежали обессиленные, слившиеся в единое целое, тяжело дыша, переплетясь и сплавившись раскаленными телами, и сердца стучали как одно. И вдруг холодным душем, потушившим пожар на нашей коже, разом хлынул сильнейший ливень. Мы вскочили и, хохоча в унисон с раскатами грома, мокрые, счастливые, хватая в охапку все, что могли унести, накрывшись намокшей подстилкой, помчались в дом.
Глава 21
Квартира, простоявшая в одиночестве три дня (хотя насчет одиночества — это еще спорный вопрос) показалась мне чужой и незнакомой, как часто бывает, когда нам удается полностью сменить обстановку и отдохнуть. Может, потому что я еще не успела прикипеть к ней всем существом. Но, скорее всего, из-за того, что душой и сердцем я до сих пор нежилась на мягкой подстилке, небрежно брошенной на траву, под черным небом, то и дело озаряемым всполохами молний. Там, где раскаты грома сливались со стонами сладострастия и заглушали вздохи, где я не могла наглядеться в потемневшие глаза, в которых отражалось беснующееся пламя костра, где целовала сладкие губы и чувствовала горячие руки на своем теле.
В тот раз, укрывшись от дождя в доме, мы почти сразу отправились в постель, чтобы еще нескоро заснуть, крепко прижавшись друг к другу. Утро разбудило нас ярким солнцем, стреляющим в глаза своими лучиками. Мы какое-то время пытались нежиться под одеялом, но становилось слишком жарко. Позавтракав остатками пирога и кофе из пакетиков, мы при свете дня стали изучать ночную находку.
С одной стороны листа была вычерчена схема, которая напомнила мне механизм из аппаратной. Исходя из инструкции, нужно было выполнить ряд последовательных действий, но вот для какой цели — оставалось загадкой. Иоська, который подобные рисунки видел впервые, таращился на схему пустым взглядом. На оборотной стороне было изображено нечто еще менее понятное — еще один механизм, очень отдаленно напоминающий громоздкую, несуразную печатную машинку.
Здесь, к сожалению, не было рукописных пояснений, как на ранее найденных страничках. Возможно, Ильинична не стала ничего добавлять, потому что язык, на котором было составлено это «пособие по механизмам», во Внутри и так читался сходу. Предыдущее послание я все-таки нашла по ту сторону портала.
— Давай, я заберу с собой и изучу на досуге? — предложил Иоська, но я воспротивилась. Вернее, внутри меня будто все восстало против того, чтобы расстаться с этим потрепанным листком бумаги. Я не подала виду, что мне не хочется, чтобы инструкция попала в чужие руки, просто со смехом объяснила, что люблю разбираться самостоятельно.
— Ну, ладно, мое дело предложить, — пожав плечами, равнодушно произнес Иоська, но мне показалось, что мой отказ его задел: в тоне просквозили ледяные нотки.
Но он почти сразу оттаял, и мы принялись планировать день. Иоська, как договаривались накануне, пообещал принести свежего мясца, чтобы вечером устроить пикник с шашлыками. К нашей радости, мангал у Ильиничны имелся — крепкий, сваренный на века, и еще даже с претензией на стиль: на закопченных стенках были инкрустации из почерневших от нагара узоров и завитушек, а устанавливался он на крепкие изогнутые ножки.
— Слушай, все забываю спросить, — заговорила я, когда мы, заранее перетащив мангал на задний двор поближе к кострищу, расслабленно уселись на нагретое солнцем крыльцо. — А про каких ты пупсов говорил?
— Чего? — оторопело протянул Иоська. — Каких пупсов?
У него был настолько растерянный вид, что мне стало смешно.
— Ты говорил, что кто-то делает жутких пупсов. Ну? Вспоминаешь?
Иоська какое-то время пялился на меня остекленевшим взглядом, потом ожил и хлопнул себя по лбу.
— Ну ты ввернула! — захихикал он. — Пупсы — это так, к слову пришлось. Оити же у нас вудуистка, делает своих куколок стремных. Ну ты ж небось слышала про вуду?
— Еще бы, — буркнула я. — В киношных ужастиках.
— Ну так вот, это я их пупсами назвал. Не, ну а что, не похоже?
— Не задумывалась как-то. — Меня аж передернуло.
— Да и к лучшему, наверное. У Оити еще в деревне подруга есть, старославянской магией промышляет, в том числе обережные куклы шьет. Это такие, в платьицах и без лиц. Ну так вот их дочки этими куколками играют.