— А ей что, надо было в семью их лезть? Она и так глупость сделала, а ломать чужую судьбу не хотела. Вот и ушла в никуда. И жить им не мешала. Думаете, ей было в радость с женатым мутить? Или дочь в одиночестве растить?
— Прости, это я так уже, ворчу. Просто подумал, как могло обернуться. Значит, не видела своего батю никогда? Хочешь поглядеть?
Меня вдруг затрясло мелкой дрожью.
— Сиди тут, я сейчас.
Санёк поднялся и скрылся в комнате, а я, клацая зубами, озиралась по сторонам. Очень скоро он вернулся со старой коробкой из-под обуви.
— Вот у меня тут все, и Дэнчик тоже есть.
Он принялся перебирать в коробке старые фотографии, по большей части черно-белые, но попадались и цветные. Наконец, отобрав штук пять, он сунул мне их в руки.
— На, изучай.
На первой карточке на фоне обшарпанной, разрисованной углем бетонной стены в вальяжных позах стояла компания молодых ребят — в косухах и узких черных джинсах, и все, как один, с всклокоченными длинными волосами. Я сразу же узнала Данко — он стоял в самом центре в забавных очках-блюдцах с поднятыми вверх черными стеклами. Здесь он был моложе и без грима — с чистым, открытым взглядом теплых карих глаз. Я впервые увидела его улыбку — искреннюю, широкую, добрую. На следующем снимке он был рядом с товарищем, похоже, это был как раз Санёк. Здесь у Данко была та же открытая, чудесная улыбка. На картинку что-то капнуло, и я поняла, что у меня текут слезы.
— Эй, ты, нюня какая, не заливай фотографию, это ж не как сейчас на телефоне, испортится же!
Я поспешно отодвинула снимки подальше от лица.
— Вот мать твоя все же не права. Ну почему сразу не сказала, зачем карточки порвала? Ну, понятно, ей так было легче. Но о ребенке она подумала? Эх, ну что за бабы!.. Хотя Леська… Ай, да ну ее.
— А что Леська?
— Не нужно тебе это знать, — отрезал Санёк, и я почему-то сразу подумала, что дело касалось ее отношений с гитаристом. Возможно, потом они уже и не скрывались. Слушать об этом мне действительно совершенно не хотелось. — Я только одно скажу — я так и не вернул записи, потому что не хотел, чтобы Леське они достались.
Я перебирала снимки, разглядывая своего «отца». Меня удивляло, почему я так остро чувствую несчастье призрака, почему оно так во мне откликается. Вроде я просто должна помочь, перевести на ту сторону, а я вместо этого словно проживала его горе. По-моему, так не должно было быть. Не для этого дается дар, хотя что мне известно о дарах?.. Я каждый раз как слепой котенок тыкаюсь.
— Так а тебе-то зачем записи? — спросил вдруг Санёк. — Что ты с ними будешь делать?
Я решила, что здесь можно ответить почти честно.
— Для начала я просто хочу почитать стихи своего отца, послушать его песни. Голос услышать. — Санёк вздохнул. — Мама сказала, что он хорошо пел. А потом… хоть это, может, и глупо, я хочу куда-нибудь отнести или отправить, вдруг, кто-то оценит? Вдруг о нем спустя столько лет узнают.
— Ясно. — Он помолчал, словно раздумывая. — Как тебя хоть зовут-то?
— Уля. Ульяна.
— Ульяна Данииловна, стало быть, — хмыкнул Санёк. — Вот что я тебе скажу. Услышать голос отца, почитать стихи, узнать мысли — здесь никаких возражений, одобряю. Но вот не настраивай себя на что-то большее. Никому сейчас это уже нужно не будет, поверь. Не хочу, чтобы ты обломалась потом, поэтому мой тебе искренний совет. Вряд ли тебе удастся это пристроить куда-то, не те времена, не те слушатели. Да и певец безымянный. Вот если бы ты старые записи Цоя нашла или, к примеру, Горшка, вот тут да, с руками бы оторвали…
— А его группа? Вдруг они бы снова собрались?
— Ох, сомневаюсь. Я не очень-то с ними знаком, но…
Санёк отвернулся и уставился в окно, качая головой. Затем заговорил, будто с неохотой, но постепенно распаляясь.
— Я тебе сумку Данькину отдам. Делай с ней, что хочешь, серьезно. Я, конечно, не на все сто процентов уверен, что ты тут мне комедию не ломаешь. Но я не понимаю, зачем, поэтому мне проще поверить, чем мозги напрягать. В конце концов, если у тебя там есть какой-то доступ, куда простым смертным путь заказан, и ты сможешь сделать так, чтобы песни его услышал свет — уже не важно, кто ты и кем ему приходишься. Только пусть его имя прозвучит, а не будет забыто. Только под его именем. Если решит кто-то умыкнуть и за свое выдать — я найду, вот честное слово даю, отрою из земли буквально!
Наверное, у меня был такой ошарашенный и напуганный вид, что его грозный пафос тут же сдулся.
— Ладно, прости. Я просто не хочу, чтобы память о Даньке попирали. Хороший парень был, очень добрый и талантливый. Не заслужил ни смерти такой, ни забвения. Если даже ничего у тебя не выйдет, просто слушай песни и помни отца. Фотографии эти, если хочешь, тоже забирай…
— Что, можно?! — воскликнула я, хватая снимки.
— Да бери уж.