В этот раз я основательно подготовилась к холодной ночевке. Заранее разложила на теплой печке чистое постельное белье, подушку и плед, запаслась двумя пластиковыми бутылками, в которые незадолго до перехода собиралась налить горячую воду, чтобы получились грелки. У Ильиничны вообще в доме было полно таких емкостей: и больших, и средних, и она по максимуму их использовала. Например, в бутылках из-под молока с широким горлышком хранились всевозможные сыпучие продукты: и рис, и гречка, и макароны-паутинка. Между прочим, это оказалось очень удобно. Я решила перенять «бабко-лайфхак» и устроить подобную систему хранения у себя дома. А когда я обнаружила на одной из кухонных полок вместительный термос, я буквально запрыгала от радости. Можно было подготовить на завтра горячий напиток — чай или кофе.
Пока на печи нагревались постельные принадлежности, сама я отсиживалась у костра на заднем дворе. Тут-то уж в сарае дров сухих было в достатке, не то что в моем «настоящем» доме. Внезапно вспомнилась дача бывшего, точнее, наши вечерние посиделки у огня. Мой друг выложил на месте кострища что-то вроде мини-арены из кирпичей. Мы прозвали это место «Колизей». К нам часто приходили товарищи с соседних дач, и Колизей по умолчанию стал точкой сбора: всем очень понравилось название. Теперь и у меня нашлось место для посиделок. Эх, жаль только, сидеть со мной рядом было некому. Перед глазами вдруг встало лицо Иоськи, и я с досадой поморщилась. Эти частые всплески симпатии к незнакомому смазливому юноше начинали раздражать. Вообще, для меня это было даже не свойственно. Я на работе и то ни на ком не зацикливалась, хотя мужчин в коллективе было много. А тут из памяти не выходило едва знакомое лицо.
Когда приблизился час перехода, я раскидала угли, чтобы костер быстрее потух, и поспешила в дом. Навьючившись, словно в долгий путь, я зашла в спаленку и, даже не присаживаясь, принялась ждать. В голове вертелась фраза «Мальбрук в поход собрался». Еще бы: я тащила с собой две импровизированных грелки, термос, тюк с почти горячим бельем, корзинку с черникой и еще на всякий случай фонарь, обнаруженный в неиссякаемых закромах Ильиничны.
Когда настало время, я даже в черный дверной проем шагнула без прежнего трепета и страха. Как-то больше по-деловому, по-хозяйски вошла в сырую темную избу. Дождавшись, когда портал закроется, быстренько застелила кровать почти горячим сухим бельем, нырнула под еще хранящий тепло печи тяжелый плед и, обложившись с боков самодельными грелками, быстро и крепко заснула.
Утром я открыла глаза довольно рано: разбудила зябкая сырость, наполнявшая комнату. Тепла вещей из Внутреннего мира все же хватило, чтобы я успела выспаться. Под тяжелым пледом до сих пор было вполне уютно. Но на сегодня у меня намечались грандиозные планы: мне предстояло обшарить каморку со странным прозвищем «галдарейка», поэтому я почти сразу встала. Похвалив себя, а заодно и Ильиничну, за идею с термосом, я выпила большую чашку горячего кофе с жирными сливками и бодро направилась в сторону кухни.
Большой фонарь, вынесенный изнутри, оказался очень кстати. Лампочка на галдарейке не зажглась, а жидкий свет, проникающий в длинную сумрачную кухню через подслеповатые окошки, рассеивался, не доходя до порога каморки. Высветив фонарем на стене большой яркий круг и медленно обведя им помещение, я тяжело вздохнула. Теперь мне стало ясно, почему спрятать что-то важное бабушка решила именно здесь. В этой тесной комнатке, больше напоминавшей кладовую, не то что искать что-то, а даже находиться было неприятно. Гирлянды сбившейся во влажные клочья пыли облепляли бревенчатые стены. В левом углу громоздилась какая-то полусгнившая деревянная рухлядь, справа были накиданы грязные клеенки и скомканные, в маслянистых пятнах тряпки. Посередине на полу поблескивала лужица, и я, посветив туда, увидела, что вместо крашеного настила, как в других комнатах, здесь был хорошо утоптанный земляной пол. У самого порога лежал вдавленный в поверхность старый придверный коврик. Его так сразу и не заметить было: он был настолько грязный, что почти сливался с полом. Воняло гнилью, плесневелой землей и уже такой привычной отсыревшей старой древесиной.