Выход из комнаты в коридор подернулся полупрозрачной дымкой — там словно переливался сгустившийся, желеобразный воздух — и сквозь него стали видны знакомые очертания коридора Ильиничны. Не выдержав, я бросилась к Данко и крепко обняла. Он в ответ прижал меня к себе, и я вдруг поняла, что так мы прощаемся, потому что никто из нас не был уверен, что нам суждено увидеться за той чертой. Я подняла к нему лицо.
— Поцелуй меня, — одними губами, беззвучно попросила я. Он несколько секунд смотрел на меня непроницаемым взглядом, я как ни силилась, не могла его прочитать. А затем наклонился и поцеловал.
Его губы были сладкими, как от вина. Может, от того самого, которым его усыпили тридцать лет назад. Больше всего сейчас я желала забыться, заснуть и пробудиться уже во Внутри, рядом с живым и невредимым Данко. А еще мне не хотелось от него отрываться, потому что это было слишком хорошо, хотя и невероятно странно. Но пусть он и был бестелесным призраком, незримым для остальных, для меня он был живым, настоящим, и я чувствовала его каждой клеточкой тела, слышала стук сердца, ощущала аромат его волос и нежность поцелуя. И как можно было своими руками все разрушить?
Он оторвался от меня, страдальчески глядя мне в глаза.
— Что же ты делаешь? — прошептал он. — Неужели я могу добровольно с этим расстаться, отказаться от такого счастья? Если там, по ту сторону, и правда мой финал, мое долгожданное забвение, но здесь я чувствую себя живым рядом с тобой… Как можно?
Я опустила лицо Данко на грудь, чтобы он не видел слез, зарылась лицом в футболку и не могла надышаться, и чувствовала, как он легонько, почти незаметно целует мои волосы. Комната замерла в непроницаемой тишине, словно здесь остановилось даже время. А затем он снова отстранился, зажмурился и твердо приказал:
— Веди.
Я вложила дрожащую руку в его ладонь и прошла в портал: медленно, давая ему возможность передумать и отнять руку. Вместо этого Данко сделал глубокий, нервный вдох, сжал мои пальцы и решительно шагнул за мной.
Глава 35
Первые несколько мгновений во Внутри я боялась оглянуться. Но ладонь Данко по-прежнему была в моей, значит, он, по крайней мере, не исчез. Робко повернувшись к нему, я встретилась взглядом с его застывшим в тревоге взором карих глаз.
Внезапно меня захлестнуло жаркой волной облегчения и волнительного восторга, ведь это казалось невероятным: мы перешли вместе! Данко выбрался из своей ненавистной темницы, что стала для него хуже могилы. Я поняла, что от возбуждения так крепко цепляюсь за руку Данко, что у меня онемели пальцы. Их уже свело судорогой, и мне пришлось приложить усилие, чтобы ослабить хватку.
— Не отпускай, — испуганно шепнул Данко, видимо, решив, что я хочу разжать кулак, и я покачала головой.
Мы сделали еще несколько неловких, спотыкающихся шагов от портала. Он еще не отключился, и сгустившийся в проеме воздух медленно мерцал и шевелился, как остывающий жирный бульон в кастрюле. Странно, вроде бы раньше это выглядело немного иначе, но у меня не было сейчас сил сопоставить. Мы с Данко, держась за руки, стояли в избе Ильиничны — в той самой комнатке, где я ночевала, гостя во Внутри, и откуда обычно сквозь проем между мирами просматривался угрюмый коридор моего полуразрушенного дома снаружи. Сейчас с того же ракурса нам была видна часть комнаты московской квартиры и стоявшая посреди узорчатого ковра огромная печатная машинка. Волшебный сундучок, позволивший Данко выбраться за пределы его тюремной камеры. Все выглядело чертовски странно, словно полностью исказилась картина восприятия. Это как отправиться куда-то привычным, исхоженным сто раз маршрутом и внезапно увидеть на пути незнакомые строения и пейзажи.
Я настолько сосредоточилась на самом факте перехода Данко, что у меня будто на время атрофировались остальные чувства. Казалось, даже воздух не поступает в легкие, звуки вокруг стихли, краски потускли. Теперь чувства потихоньку начали оживать. Я заметила, что нас окружает любимый, привычный уют домика. В избе вкусно пахло нагретым деревом, слышно было, как потрескивают дрова в печке. Кто-то, оставаясь невидимым, как всегда позаботился, чтобы прохладные вечера не беспокоили хозяев. Весь дом был залит неярким, теплым, желтоватым светом ламп разных оттенков — в зависимости от цвета тканевых абажуров под потолком.
Я снова взглянула на Данко, застывшего каменным изваянием: то ли от страха, то ли от неверия в происходящее, и меня на доли секунды накрыл ужас, что он неживой. Но следующий миг тут же рассеял мои тревоги.
— Не может быть, — с блаженной растерянностью произнес Данко, набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул. — Не может быть.