Певец, что смутил мой ночной покой, совсем не походил на нас, девиц, кривляющихся под окнами перед знакомыми парнями. Мне даже почему-то подумалось, что рядом с ним нет слушателей и он поет для себя, возможно, надеясь, что его тихий голос никто в ночи и не услышит. Проникновенный мужской тенор с легкой хрипотцой и вибрирующими нотками, которые мне почему-то всегда очень нравились в песнях, негромко выводил что-то печальное и очень мелодичное. Слова звучали примерно так:
— За окнами давным-давно темно.
Я здесь один. Я пью один вино
И говорю с тем, кого, может, нет.
А может, есть. Но он молчит в ответ…
Похоже, исполнитель все же был нетрезв: он постоянно сбивался и начинал заново. Заснуть под эту «колыбельную» уже не получалось.
Со вздохом я уселась в кровати, опустив на теплый пол босые ноги. Часы-шагомер, в которых я спала, показывали два часа ночи. Час быка. Так, кажется, называют это время? Песня вдруг оборвалась. Я встала и вышла на балкон, потянула носом запахи сочной зелени, опрысканной росой, и железистый запах ночного города. Жаль, что липы, растущие во дворе, уже отцвели. Интересно, растревожилось бы сердце от их аромата? Или наоборот, я шагнула бы на новую ступень, испытывая при этом прежнее удовольствие?.. Сквозь темень и застилающую обзор листву я попыталась рассмотреть, кто же все-таки пел. Никого не было видно. Двор спал. Тишину наполнял лишь легкий шелест деревьев и стройный стрекот сверчков в траве, да редкие, отдаленные взрёвывания двигателей машин и мотоциклов, проносившихся по ночному шоссе. Ощутив что-то вроде грусти, что мне больше не послушать красивого и мягкого лирического тембра, я как смогла перегнулась через перила, высматривая, где мог сидеть одинокий певец или, возможно, все же компания. Странная компания очень тихих людей.
Вдруг мое тело прошил легкий озноб. Невидимый трубадур снова запел, но только во дворе по-прежнему было тихо. Голос-то доносился из моей квартиры… Кажется, все начиналось заново. А я еще когда-то переживала, что очень трудно вычислить ту самую квартиру с душой, ждущей освобождения Похоже, мне вообще не нужно было никого искать — призраки сами меня находили.
Я перешагнула порожек между балконом и комнатой и прислушалась. После происшествия с серым перекрученным уродом я была уверена, что если столкнусь даже с самым добрым и симпатичным призраком во всем потустороннем мире, меня все равно с головой накроет волна паники. Но нет. Боязни не было в помине. Я была спокойна, лишь слегка раздосадована, что мой назойливый дар отыскал меня и тут, в этом милом для меня месте. Ступая как можно тише, я пересекла комнату и задержалась у выхода в маленький коридор. Без сомнений, незваный гость находился на кухне. Что-то мешало мне двинуться дальше и объявить себя, и это был вовсе не страх. Я поймала себя на том, что хочу послушать еще.
Сложно было предугадать, кто или что передо мной предстанет, когда мы столкнемся лицом к лицу. Может, призрак будет еще уродливее и злее предыдущего, ведь чудесный, нежный голос — вовсе не показатель. Призрак Оперы из одноименной книги тоже великолепно пел. А может, увидав меня, он исчезнет или просто замолчит, если песня не предназначалась для чьих-либо ушей. Он снова и снова спотыкался на словах, будто забывал их, и мне было жаль, что он никак не может завершить куплет. Опустив сонные веки, я прислонила лоб к прохладной стене и внимала трогательному, лирическому напеву. Дрожащий моментами тембр почему-то каждый раз вызывал легкий сердечный трепет, дергая за струнки души.
— Простые рифмы, но нечеткий ритм.
А в голове — один сумбур и хлам.
И пью я за того, кто был убит,
А может быть, ушел из жизни сам…
Голос вдруг стал громче, и я, в смятении открыв глаза, увидела, как высокая мужская фигура выросла в дверном проеме кухни. Напевая себе под нос, призрак неторопливо прошел мимо по коридору и, вскользь окинув меня равнодушным взглядом, проследовал в угол комнаты — туда, где стояла гитара. Он постоял над ней, сгорбившись, какое-то время, затем каким-то вялым жестом попытался взяться за гриф, но пальцы прошли сквозь него. Мужчина усмехнулся, ненадолго обернулся на меня и снова воззрился на гитару. В сумраке комнаты можно было едва различить его лицо, и я включила боковой свет. Бра двумя слабыми лампочками неярко осветило комнату и гостя.
Длинные, спутанные каштановые волосы были раскиданы по плечам, стройные ноги облегали узкие потертые джинсы, с черной футболки щерился, как мне показалось, зомби. Миндалевидные глаза цвета крепкого чая — теплые, добрые и исполненные безнадежности — были очень густо и неровно обведены то ли жирной подводкой, то ли сценическим гримом. И не знаю, задумано ли так было или просто грим совсем размазался, отчего по щекам тянулись кривые потеки, словно человек плакал черными слезами. У него был небольшой острый нос и слишком тонкие губы, при этом с очень изящным, даже красивым изгибом, поэтому его это не портило, а по мне так и вовсе являлось плюсом: меня никогда не привлекали мужчины с крупными ртами и пухлыми губами. Единственно, губы тоже были подкрашены черной помадой, и выглядело это жутковато.