— Знаю, — его голос прозвучал совсем близко, прямо над ухом. — Я следил за твоими успехами, Арина Сергеевна. Публикации, сложные случаи, перевод в центр. Ты молодец.

Я медленно повернулась. Мы оказались лицом к лицу. Слишком близко. Четыре года. Четыре долгих года я строила из себя железную леди, убеждала себя, что чувства перегорели, что осталась только благодарность учителю.

Но стоило ему появиться, стоило вдохнуть этот знакомый запах терпкого парфюма и табака, как все мои барьеры рухнули карточным домиком.

Он смотрел на меня жадно. Не так, как Денис — пошло и оценивающе. Нет. Тимур смотрел так, будто я была водой в пустыне, до которой он наконец-то добрался. В этом взгляде была смесь голода, усталости и чего-то еще, от чего у меня внутри все сжималось.

— Как ты? — спросил он, и голос его прозвучал пугающе ровно.

Я ждала чего угодно. Что он скажет, как скучал. Или начнет упрекать за побег. Но он просто стоял, засунув руки в карманы брюк, и выглядел непростительно спокойным.

— Работаю, — выдавила я. — Живу. А ты?

Он пожал плечами, словно речь шла о погоде.

— Жена, сыну в этом году год.

Мир схлопнулся в одну точку. Шум зала, музыка, звон бокалов — всё исчезло, будто кто-то выключил звук. Остался только стук моего сердца, который вдруг стал оглушительным, ударяя прямо в виски.

Жена. Сын.

Пока я четыре года собирала себя по кускам, строя карьеру, чтобы заглушить тоску по нему, он жил. По-настоящему жил. У него семья. Ребенок. Кто она? Та самая Лера? Или кто-то новая?

В горле встал горячий ком. Я попыталась вдохнуть, но легкие словно набили ватой. Нужно было улыбнуться. Нужно было сказать: «Я так рада за тебя». Этого требуют правила приличия. Но губы не слушались. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя мертвенную бледность.

Дыхание перехватило, в глазах защипало, и я сделала шаг назад, готовая развернуться и сбежать, лишь бы не расплакаться перед ним.

И вдруг он рассмеялся.

Громко, отрывисто, запрокинув голову.

— Видела бы ты свое лицо, Светлова, — выдохнул он сквозь смех, но глаза его оставались цепкими и серьезными.

Я замерла, моргая, пытаясь осознать происходящее.

— Что?

— Это шутка, — он перестал смеяться, и его лицо снова стало жестким. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. — Нет никакой жены. И сына нет. Я живу один, работаю как проклятый и сплю по четыре часа в сутки.

— Ты... — голос вернулся ко мне вместе с волной ярости. — Ты идиот, Каверин! Зачем ты это сказал?!

Меня трясло. От облегчения и от злости одновременно. Хотелось ударить его.

Тимур перехватил мою руку, которая непроизвольно дернулась в его сторону, и сжал мои пальцы в своей горячей ладони.

— Мне нужно было знать, — тихо, почти интимно произнес он, глядя мне прямо в душу.

— Что знать?

— Живо ли там что-нибудь, — он коснулся свободной рукой места у меня на груди, где бешено колотилось сердце. — Если бы ты улыбнулась и поздравила меня спокойно... я бы ушел. Понял бы, что всё перегорело. Что я для тебя — просто прошлое. Но ты побледнела, Арина. Ты испугалась.

— Это жестоко, — прошептала я, чувствуя, как силы покидают меня. Ноги стали ватными.

— Жестоко — это оставить меня четыре года назад без объяснений, — парировал он, но в его тоне не было злости, только горечь. — Жестоко — это заставлять меня искать твое имя в списках конференций, чтобы просто увидеть издалека. А это... это просто проверка.

Он потянул меня на себя. Я уткнулась носом в лацкан его пиджака, вдыхая знакомый запах — табак, дорогой парфюм и какая-то неуловимая нота, присущая только ему. Запах моего личного безумия.

— Ты все еще меня любишь, — утвердительно сказал он. Это был не вопрос.

— Ненавижу, — выдохнула я ему в рубашку, но руки сами потянулись обнять его за талию.

— Это одно и то же, — усмехнулся Тимур, зарываясь носом в мои волосы. — Пойдем отсюда. Я видел здесь запасной выход. Если я сейчас же не увезу тебя в отель, я начну раздевать тебя прямо здесь, на глазах у всей этой чопорной профессуры.

Я подняла голову и посмотрела в его глаза. Темные, бездонные омуты, в которых я утонула давным-давно.

— Увези.

Дверь номера захлопнулась с тяжелым щелчком, отрезая нас от всего мира: от Цюриха, от Фогеля, от моего отца и от четырех лет тишины.

Мы даже не успели включить свет.

Тимур прижал меня к двери так резко, что я ударилась лопатками, но боли не почувствовала. Была только острая, сжигающая все внутри необходимость чувствовать его. Его губы, его руки, его тяжелое дыхание.

— Четыре года, — прорычал он мне в губы, его пальцы судорожно путались в прическе, выдергивая шпильки. — Четыре чертовых года, Арина. Ты хоть представляешь?

— Я тоже, — выдохнула я, отвечая на его поцелуй с той же жадностью. — Я тоже скучала, Тимур. Каждый день.