В этот момент не было никакой деликатности. Мы срывали друг с друга одежду, как ненужную шелуху. Пуговицы его рубашки разлетелись по полу, треск ткани моего платья прозвучал где-то на периферии сознания. Кожа к коже. Жар к жару.

Это было не похоже на то, что было раньше. Тогда, в Москве, это была страсть, смешанная со страхом разоблачения и неуверенностью. Я была девочкой, заглядывающей ему в рот. Он был богом хирургии, снизошедшим до ординатора.

Теперь всё изменилось.

Я толкала его к кровати, и он позволял мне это. Я царапала его плечи, и он принимал это как должное. Мы были равными. Два хирурга, знающие анатомию друг друга наизусть, но изучающие ее заново, с остервенением голодных зверей.

Когда мы наконец упали на прохладные простыни, мир сузился до размеров этой кровати. Не было ни прошлого, ни будущего. Был только ритм наших сердец, сбившийся в один, и его хриплый голос, шепчущий мое имя, как молитву.

Его руки — руки хирурга, сильные, требовательные и безупречно точные — скользнули по моим бёдрам, сжимая плоть так, словно он хотел оставить на мне свои отпечатки навсегда. Я выгнулась навстречу, задыхаясь от острого, почти болезненного наслаждения. Каждое прикосновение Тимура было вспышкой, выжигающей остатки здравого смысла.

Он целовал мою шею, спускаясь ниже, к ключицам, к груди, и я чувствовала, как по коже бегут мурашки от его горячего дыхания и жесткой щетины, царапающей нежную кожу. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, не в силах ждать ни секунды. Четыре года воздержания превратились в лавину, которая сейчас накрывала нас с головой.

— Ты моя, — прорычал он, и этот звук вибрацией отозвался во всем моем теле. — Всегда была моей.

Он раздвинул мои колени, устраиваясь между ними, и на мгновение замер, глядя мне в глаза. В темноте я видела только блеск его расширенных зрачков. В этом взгляде было всё: голод, обожание и та самая первобытная жажда обладания.

Когда он вошел в меня — резко, одним мощным толчком, — я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Это было чувство возвращения домой. Ощущение заполненности, правильности, от которого перехватило дыхание. Мы идеально подходили друг другу, как два потерянных фрагмента одной головоломки.

Тимур двигался уверенно и жестко, задавая ритм, от которого мысли путались окончательно. Каждый его толчок выбивал из меня воздух, заставляя выгибаться дугой, искать его губы в темноте. Это был танец, который мы оба знали наизусть, но теперь он звучал громче, яростнее.

Мои руки скользили по его мокрой от пота спине, ногти впивались в мышцы, оставляя отметины. Я хотела заклеймить его. Хотела, чтобы завтра, посмотрев в зеркало, он вспомнил эту ночь. Хотя забыть такое было невозможно.

— Смотри на меня, — выдохнул он хрипло, перехватывая мои запястья и прижимая их к подушке над моей головой. — Не смей закрывать глаза.

Я послушалась. Даже в полумраке я видела его лицо — искаженное наслаждением, сосредоточенное, прекрасное в своей животной страсти. Он брал меня так, словно это был последний раз в жизни, и одновременно — словно первый. Глубоко, собственнически, задевая самые чувствительные точки, о существовании которых я забыла без него.

Напряжение нарастало, сворачиваясь тугим узлом внизу живота. Дыхание стало рваным, прерывистым.

— Тимур... — простонала я, чувствуя, как подступаю к краю. — Пожалуйста...

Он понял без слов. Он всегда чувствовал мое тело лучше, чем я сама. Он изменил угол, ускорил темп, вбиваясь в меня с такой силой, что кровать жалобно скрипнула. Его движения стали почти грубыми, но именно это мне сейчас и было нужно.

Мир сузился до ощущений трения, жара и его тяжести сверху.

— Давай, Арина, — прорычал он мне в ухо, кусая мочку. — Иди ко мне.

И я сорвалась. Волна удовольствия накрыла меня с головой, ослепляя, вырывая из горла громкий, несдержанный крик. Меня трясло, мышцы сжимались в сладкой агонии, пульсируя вокруг него.

Почувствовав мои спазмы, Тимур больше не сдерживался. Он сделал еще несколько резких, мощных рывков, вжимая меня в матрас всем весом, и замер, глухо застонав сквозь стиснутые зубы. Я чувствовала, как его тело содрогается в унисон с моим, как он изливается в меня, отдавая всего себя без остатка.

Мы лежали так еще долго, не в силах пошевелиться. Только тяжелое, сбившееся дыхание и бешеный стук сердец нарушали тишину номера. Его лицо было уткнуто в мою шею, и я чувствовала, как его горячая кожа постепенно остывает.

Потом он медленно, с неохотой отстранился, перекатываясь на бок, но тут же притянул меня к себе, не позволяя разорвать контакт. Его рука собственнически легла мне на талию, пальцы лениво поглаживали бедро.

— У меня контракт в Цюрихе еще на полгода, — тихо сказала я, нарушая тишину.

Рука Тимура замерла.

— Я знаю.

— И что мы будем делать?