— А я сказал: не имеет значения! — перебивает он резко, голос повышается. — Потому что между нами всё кончено задолго до того, как она появилась. Ты это знаешь. Я это знаю. Но ты всё равно устраиваешь сцены. Как будто если я скажу «да, спал», ты получишь моральное превосходство. Или если скажу «нет» — побежишь к ней с доносом. Хватит, Лер. Я устал притворяться, что мне нравится эта твоя манера всё драматизировать.

Я стою, как вкопанная. Он никогда так не говорил. Никогда. Даже когда мы ссорились раньше — всегда шуткой, всегда отстранялся, но не вот так, в лоб, с этой злостью.

— Ты... ты сейчас меня обвиняешь? — шепчу, и голос дрожит уже не от усталости, а от ярости. — Я полтора года была рядом. Когда тебе было хреново, когда операции шли по пиздецу, когда ты не спал ночами — я была. А теперь, когда появилась свеженькая девчонка, я вдруг «истеричка»?

Он откидывается назад, скрещивает руки на груди. Злость не уходит — глаза холодные, губы сжаты в тонкую линию.

— Да, Лер. Именно. Ты всегда была с драмой. Всегда нужно было копать, выяснять, устраивать разборки. А я этого не люблю. Никогда не любил. С Ариной... — он запинается на секунду, но продолжает, — с ней просто. Никаких допросов. Никаких сцен. Она не устраивает цирк из ничего.

Я чувствую, как слёзы жгут глаза, но не даю им вырваться. Гордо поднимаю подбородок.

— Поняла. Значит, я была ошибкой. Удобной, но с драмой. А она — идеальная. Поздравляю, Тимур Рашидович. Ты наконец нашёл ту, которая не задаёт лишних вопросов.

Он молчит. Только смотрит — уже без злости, но и без сожаления. Просто констатация факта.

Я разворачиваюсь, открываю дверь. На пороге останавливаюсь.

— И знаешь что? Ты прав. Истерики тебе не нравились. А мне не нравилось быть запасным вариантом. Так что мы в расчёте.

Выхожу. Дверь за собой закрываю тихо — чтобы не дать ему удовольствия от хлопка.

В коридоре ноги подкашиваются. Прислонилась к стене, глубоко дышу.

Злится он. Хорошо. Пусть злится.

Я тоже злюсь. И это лучше, чем боль.

Гораздо лучше.

Арина

Я вышла из больницы в семь вечера, ноги гудели после двенадцатичасовой смены, а в голове крутилась только одна мысль: скорее бы домой, в горячую ванну и спать. Но у выхода стояла его машина — чёрный внедорожник, который я уже узнавала из тысячи. Тимур за рулём, двигатель работает, фары горят. Он даже не вышел, просто опустил стекло и кивнул: садись.

Я замерла на секунду. Мы не договаривались. После Питера мы вообще старались в больнице делать вид, что ничего не изменилось: он — строгий куратор, я — прилежная ординаторша. Никаких взглядов, никаких прикосновений. Только короткие смс ночью и редкие поцелуи в его кабинете, когда дверь на замок.

Но сейчас он здесь. И выглядит... злым. Челюсть сжата, пальцы крепко держат руль, костяшки побелели. Я села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Машина сразу тронулась.

Молча проехали два светофора. Я смотрела в окно, но краем глаза ловила его профиль: брови нахмурены, губы тонкая линия. Что-то случилось. Очевидно.

— Куда ты меня везёшь?

Он не отрывал взгляда от дороги.

— Ко мне.

Просто. Без объяснений. Я повернулась к нему полностью.

— Тимур... что-то случилось?

Он выдохнул сквозь зубы — тяжело, как будто сдерживался весь день.

— Поговорил с Лерой.

Сердце ухнуло вниз. Я знала, что он собирался. Знала, что обещал мне объяснить ей всё про «отца». Но по его виду... всё прошло плохо. Очень плохо.

— И как? — прошептала, чувствуя, как ладони холодеют.

Тимур перестроился в левый ряд, сигналил какому-то тормозу, потом снова выдохнул.

— Похоже, придется тебе сменить куратора и... больницу. Я уже поговорил с парой знакомых, есть варианты в...

— Что?! — перебила я резко, голос сорвался. — Перевестись? Ты что ей сказал?

— Ничего, что могло бы нас скомпрометировать, — он запнулся — если только совсем немного, на эмоциях.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Я не знаю, что Лерка может выкинуть, поэтому...

— Я ни куда переводиться не буду. Я два года билась, чтобы попасть именно к тебе.

Тимур сбросил скорость, свернул в какой-то тихий переулок, остановился у обочины. Заглушил двигатель. Повернулся ко мне полностью.

— Арина, посмотри на меня.

Я подняла глаза. В его взгляде — злость ещё теплилась, но уже не на меня. На ситуацию. На себя.

— Я не хочу в другую клинику. Не хочу другого куратора. Я хочу... тебя. И в операционной, и... везде.

— Арина, ты упрямая, как... — он усмехнулся криво, — как я сам. Но послушай. Если мы останемся в одной больнице и продолжим... это, — он кивнул на наши сплетённые руки, — нас рано или поздно застукают. Кто-нибудь увидит взгляд, прикосновение, смс. И тогда скандал будет не с Лерой, а с главврачом. С этической комиссией. Меня могут отстранить от преподавания. Тебя — перевести принудительно. Или хуже.